включить и Сашку Воробьева. Будучи приглашенным, он пришел поприветствовать освободившегося арестанта. Подошли пацаны из семьи Пархатого. Попили чай, поели, обговорили последние новости. Приближенные Равиля подсуетились и приготовили свежей картошки, сваренной в стеклянных трехлитровых банках. Заправляли варево мясными консервами: получалась тушеная картошка, от таких приготовлений у многих заключенных голова закружилась, так хотелось есть.
Сашка заметил, что блатные своих собратьев встречали с почестями: обязательно готовили к выходу чистое белье, новый малюстиновый или реписовый костюм, а по- иному робу. До зеркального блеска начищенные новые сапоги, чаще кирзовые. Хромовые и яловые полагалось носить паханам, да и то при глобальном обыске, надзиратели забирали это богатство. Сашке рассказывали, что в зоне есть сапожные умельцы, мастерски обжигающие кирзу горячим железом, ее потом трудно было отличись от хрома.
Везде и во всем Воробьев подмечал шик: волосы на голове до двух с половиной сантиметров отращивали люди, имеющие привилегированное положение. Телогрейки черные, малюстиновые, шапки домиком и обязательно отороченный цигейкой козырек с ушными накладками, а все остальное обшито черным драпом. Рукавицы - шубинки с выворотом из меха норки или на крайний случай из сурка или нутрии, такие вещи были разрешены и режимники (работники режимной части) их не забирали. Пройдет такой зэк по зоне; сразу видно из братвы, как говорится: «встречали по одежке».
Сашка тоже приоделся не хуже, он еще с тюрьмы привез с собой одежду, мама собирала вещи, да друзья с воли помогли.
После чаепития все разошлись по своим местам. Равиль оставил при себе Глазуна и Зелю. Подумав немного, махнул рукой Воробью, дав понять, что он ему нужен. Равелинский сразу же приступил к делу и предложил план по поводу семьи Сибирского, разработанный им еще в изоляторе.
Прежде чем Сашку вводить в семью, его нужно прописать, то есть проверить на деле – вот и решил Равиль подключить его к делу.
– Ну, во первых Санек, тебе протянута рука самого Дрона, а это почитай поддержка весомая. Мы – братва предлагаем тебе влиться в пацанскую семью, в мою или Пархатого, решать тебе.
– Равиль, да тут без вариантов, конечно в твою,– сказал Сашка.
– Все, заметано, отныне ты с нами, а значит, ты будешь посвящен в более серьезные дела нашей братвы. Слушайте сюда, расклад такой: в десятом отряде прибурела семья Сибирского, им неоднократно спускались предьявы. В наших кругах стали замечать, как они откусывают куски от общакового пирога, нам – авторитетным пацанам зоны один человечек, приближенный к той семье, цинканул (дал знать, предупредил), что они кроят от общака. Вот и поступило оттуда цэу (ценное указание),– Равиль кивнул головой в сторону изолятора,– чтобы наказать шакалов.
– Да прессануть козлов, щас братву соберем, кое-кто из Пархатовских тоже пойдет, – воодушевился Глазун.
– Думай, чё говоришь,– одернул его Равиль,– все нужно сделать без кипиша (шум), ты чё, на воле находишься, чтобы полрайона на битву поднимать, сразу на кичу всех упрячут, а там и групповуху (преступление совершенное группой лиц) могут пришить. Слышал я, по-другому можно им мозги вправить. Мне нужны три надежных человека. Равиль обвел взглядом всех троих. Дураку понятно, что это они: Глазун, Зеля и Воробей.
– Про куклуксклановцев что-нибудь слышали? – спросил Равиль.
– Да, это ненавистники негров и коммунистов, есть такое общество тайное в Америке,– сказал Сашка.
– А колпаки на их головах, вам, о чем нибудь говорят?– продолжал спрашивать Равиль.
– Острые колпаки из белой ткани, с прорезями для глаз,– опять подсказал Воробей.
– В цвет! – повеселел Равиль,– молодец Санек. Короче, расклад такой: ночью, а лучше под утро, когда все спят, втроем, напялите колпаки на головы, и зайдете в холл десятого отряда. Ты! – Равиль ткнул пальцем в Глазуна, – подставишь к горлу ночного дежурного нож и прикажешь ему молчать. Вы двое,– он показал на Зелю и Воробья,– проходите на цирлах (на цыпочках) в левую секцию, в правый угол. Там четыре спальных места на первом ярусе. Возьмете два шприца, наполненные серной кислотой и обрызгаете всю робу, какая только там найдется. Даю гарантию: через час- два от этой робы одни лохмотья останутся. Ну, а потом мое дело, как Сибирским «хрен к носу» подвести.
– Идеально,– произнес Зеля.
– У - ух! – Потер руки Глазун.
– Ну, а ты что скажешь? – обратился Равиль к Сашке.
– Я считаю, что нужно открыто предъявлять им, все равно разборки потом будут, не лучше ли сразу вынести все это на сходку.
– Ты чё Санек, да им уже сколько раз говорили, тем более за них сам Дрон взялся, надо же кому-то Сибирских приопустить, вот мы и сделаем это,– горячо настаивал Равиль.
– Ну, раз так – добро. Я впервые в зоне буду в подобном мероприятии участвовать,– спокойно сказал Сашка,– меня здесь волнует одно, чтобы дневальный шум не поднял.
– Да я ему наглушняк пасть заткну,– вставил Глазун.
Равиль поддержал Сашку:
– Правильно - правильно, если он поднимет шум, сразу рвите когти. При любом раскладе, сваливайте в уличный сартир, бросаете нож в дыру, да подальше с глаз. Наволочки принесете в отряд, я их потом закуркую (спрятать).
На следующий день, ближе к утру, когда вся зона крепко спала, трое заключенных вышли украдкой из отряда. Они не боялись быть задержанными нарядом контролеров, потому - что туалеты находились на улице, и ночами многие ходили справлять нужду. Надели на головы колпаки, и тихонько прошли в холл десятого отряда, расположенного на противоположной стороне того же барака.
Ночной дежурный спал, положив руки на стол и уронив на них голову. Зажимать рот и подставлять нож к его горлу, не было нужды. Глазун на всякий случай спрятал нож под подкладку рукава, и встал над дневальным, а Зеля с Воробьем тихо прошли в левую секцию. Прошло несколько минут: первым в проходе показался Сашка, за ним крался Зеля, и в самый последний момент зацепился ногой за стоящую возле шконки табуретку, она грохотом опрокинулась на пол и разбудила дневального. Раскрыв широко глаза, и ничего не соображая, шнырь увидел перед своими глазами чудище в белом балахоне. Спросонок ему показалось, что смерть в белом обличии пришла по его душу. Он хотел закричать, но «Смерть» одной рукой закрыла ему рот, а в другой показался нож, и уже человеческим голосом прохрипела:
– Не дай Боже пикнешь, я тебе кадык вскрою.
Шнырь, пришедший в себя, понял, что это не смерть, потому спорить не стал, а понятливо закивал головой.
Глазун дождался, когда подельники закончат свое дело и покинут отряд. Он приставил к своему рту указательный палец и тихо сказал:
– Положил голову на руки и, как ни в чем не бывало, продолжаешь спать, если поднимешь кипишь, я тебя из-под земли достану.
Глазун, тихо скрывшись за дверью, догнал пацанов. Оказавшись на безопасном расстоянии, он разразился смехом:
– Вы бы на его рожу посмотрели, я чуть не упал: он в натуре подумал, что перед ним привидение.
Пацаны поддержали его веселым смехом. Проделав все, как было запланировано, тройка парней, сплоченная в деле, возвратилась в свой отряд. На улице забрезжило. Равиль не спал, и когда братва ввалилась в отряд, он всех завел в каптерку и, выслушав до конца рассказ, отблагодарил пацанов:
– Это вам!– он протянул каждому по пакету,– за благополучный исход дела.
В каждом из свертков лежали по две плиты чая высшего сорта и пять пачек папирос «Казбек». Папиросы такого сорта были острейшим дефицитом и, курившие их по тем временам в зоне, могли считать себя счастливыми людьми. А вышак – плиточный чай (чай высшего сорта. Во втором случае – смертная казнь) мог проникнуть в зону только нелегальным путем, так как в зоновских магазинах продавали рассыпной чай по две пятидесятиграммовые пачки в месяц.
Зеля и Глазун остались довольные, но что с них взять, в юности и не такие проступки приходилось совершать молодым парням. Зато Санька был мрачнее тучи, он не был рад ночной вылазке, не по нутру ему было это тихушество, не привык он к таким вещам. Смелости и отваги ему было не занимать, он думал о справедливом подходе к любому делу, но зоновкая жизнь с ее извращенными порядками разрушала все его устои. Он прекрасно понимал, что кулаками и уговорами здесь не руководствуются, здесь идет хитрая, подковерная борьба, из подтишка, не в лоб решаются некоторые дела. Да и оперчасть не дремлет: малейшая драка, нападение, пьяная поножовщина и заключенный с добавочным сроком загремит в другую зону с более строгим режимом. Потому для Сашки было первостепенной задачей – все решать по справедливости. Но как избежать последующих поручений такого рода? В этом вопросе ему необходимо было разобраться.
По своей природе Сашка был не глупым парнем, и довольно глубоко проник в создавшуюся ситуацию: если он откажется выполнять следующее задание, его могут пустить под сплав. Как? И за что? Да тот же Равиль сдаст его Сибирскому, и будет у Сашки уйма врагов.
Да, не зря еще на свободе он всегда прислушивался к байкам рассказчиков, которые имели отношение к зоне, не знал для чего ему это, наверно было просто интересно слушать рассказы о лагерной жизни, особенно он много слышал от своего отца, когда он был в нетрезвом состоянии.
Его мысли прервал Равиль:
– Ну, что Санек, не спится? У тебя все нормально?
– Да не совсем, не нравится мне это, надо было просто поговорить с пацанами, и убедить их в неправильности их поступков.
– Ты откуда такой взялся?– шепотом произнес Равиль,– да не нам с тобой решать, что здесь правильно, а что нет. Сань, я тебя умоляю,– с иронией проговорил он, – не будь таким наивным и прямым, как рельса, ты живешь в фаворе (получать выгоды), благодаря им,– и он кивнул головой в сторону изолятора,– ну, иди к мужикам жить, да на тебе бугры, да мастера будут, как на коне ездить. Откажешься работать, они тебя упрячут. Попадешь в изолятор, там спросят с тебя. За отказ от работы в зоне стремно садиться на кичу. Кулаками не прошибешь эту стену, тут головой надо думать,– поучал его Равелинский.
– Вот я и думаю, что надо правильно все делать, по - честному.
– Санек, ты меня удивляешь, отошли те времена, когда на общаках думали так, как ты себе мыслишь, я пока не имею права раскрывать поднаготню всей нашей жизни – это касается не понятий, а типичных дел, которыми мы все здесь заняты. Запомни – мы волки и грызть будем друг друга до победного, а одиночки вроде тебя, здесь не выживают, ты сам сегодня убедился, как делаются темные дела,– он нагнулся к уху Сашки и прошептал,– если кое-кому будет угодно, придут ночью архаровцы, придушат тебя подушкой, и нет тебя.
– Да кто придет-то!– воспротивился Воробей,– такие же, как я, Зеля, Глазун! Я больше не пойду,– произнес он с гневом в глазах.
Равиль, состроив серьезную физиономию, сказал:
– А тебя и не пошлют, есть исполнители - торпеды, которые за тебя сделают эту работу,– затем немного смягчился и продолжил: – Санек, ты еще слишком молод, но мне нравится твой максимализм, ты еще не испорчен и чистый, и мне кажется у тебя такое воспитание: бунтарская натура, не хочешь ты выстилаться и прогибаться под обстоятельства. Скажи спасибо, что я с тобой так мирно беседую, а попади
Редкие люди способны браться за прочтение такого объем, хотя написано очень интересно.