состоянии сопротивляться, получал такую порцию дубинками, что валился с ног без чувств, его волокли за ноги на центральный плац. Кто не успел бросить палку или железный прут, иногда получал саперной лопаткой, после такого удара, рассеченное мясо разваливалось в разные стороны, обагривая все вокруг кровью. Что касалось удара дубинкой: так натренированный удар по голове сразу уводил в обморочное состояние.
Василий Макаров сидел со многими бунтовщиками на голом асфальте с запрокинутыми за голову руками и наблюдал, как с обеих зон сгоняли зэков. Кого-то приносили и бросали в кучу. Кто сам бежал, подгоняемый пинками или ударами дубинок.
Лицо Василия припухло, ему тоже досталось, не смотря на его седые волосы и старческий вид. Горько было на душе и пакостно, как будто окунулся он снова во времена беспредельного ГУЛАГа. Он с сожалением подумал, что время не изменило людей, а только немного спрятало под маску лживого милосердия их лица. Но сегодня менты сдернули эту маску, и показали во всей «красе».
«Сколько же смертей обрушилось сегодня на молодых ребят? Одно дело, когда только слышишь о ней – "костлявой", а другое, когда она смотрит в лицо или дышит в затылок. Игры в войну закончились. Я предупреждал Лешку: менты не помилуют никого. Все иллюзии и мечты о победном конце мгновенно улетучились, когда рядом, на глазах стали погибать люди.
Кто из нас сможет сделать необдуманный шаг из настоящего в неизведанное будущее, которое не сулит ничего хорошего? Наверно беспечный, молодой пацан! Вон тот, что сидит недалеко от меня. Если бы его мать сейчас видела эти глаза: полные ужаса и отчаяния, а вчера они горели огнем, и ему сам черт был не страшен. Да, действительно, только пацан, не умеющий смотреть в завтрашний день, может позволить себе такую беспечность.
О Боже! Неустойчивые умы, молодые души, еще не окрепшие и полностью не огрубевшие от каждодневного, порой жестокого обращения к себе. Разве что в детстве, дорогая мама могла успокоить и понять кого- то из этих парней, когда они были еще детьми.
Сурово встретили их лагерные будни. Словно сильный ветер обдувает эти зеленые поросли, одни крепнут и защищаются от него и не сгибаются, какой бы он не был силы, а другие наоборот, гнутся и ломаются. Закон природы – выживает сильнейший…»
Его мысли прервал крик молодого пацана:
– Мама-а! Не надо, не бей меня! Я не трогал никого.
– В чем дело? – обратился к зэку-активисту, разгневанный прапор, – почему он орет?
– Командир, этот сученок наших бил в первом отряде, это он сейчас хлюпика из себя корчит, а тогда… – активист размахнулся палкой и ударил по спине пацана.
– Слышь ты, недоносок, брось палку, – выкрикнул Макар.
Рядом стоящий солдат, носком сапога пихнул Макара в бок.
– Подожди командир, я сам его щас успокою,– активист поднял палку, чтобы ударить Макара.
– Да бей подстилка мусорская…
Удар пришелся Макару в шею. Солдат с силой обрушит на него приклад автомата. Василий попытался подняться на ноги, но вдруг что-то сжалось в груди, лишило воздуха. В глазах замельтешили черные мушки, сменившиеся яркими зигзагами молнии. Рука Макара потянулась в карман за флакончиком с таблетками, а солдат подумал, что он хочет достать что-то опасное, и еще раз ударил его прикладом в плечо. Тело Макара завалилось на асфальт, и рука разжалась. Флакончик покатился, рассыпая валидол по земле. Мозг уловил последнюю фразу подошедшего прапорщика:
– Чё с ним? Ну, ты и приложился…
Темнота заволокла все вокруг, и полная тишина… Вася Макаров уже больше никогда и ничего не услышит.
А вокруг творились сплошные казусы: бежит заключенный от преследовавшего его солдата и кричит во все горло:
– Не бейте меня, я свой – активист!
Но кто там будет разбираться, «Свой не свой – на дороге не стой». И этот получил свою порцию.
Били очень жестоко, невзирая на мольбы и просьбы.
Крики в мегафон извещали:
– Всем до одного осужденным, немедленно выходить на плац, к не выполнившим приказ будут применены меры физического воздействия.
Вот их и применяли.
Опьяневшие от избиений солдаты, заскочили в отряды, где находились осужденные, отказавшиеся принимать участие в бунте, и приказали всем выходить на центральный плац. Но при этом, организовав строй в две шеренги, пропускали каждого из зэков под ударами дубинок и сапогов.
Появились солдаты с собаками, которые без стеснения спускали псов прямо на людей. Остервенелые овчарки рвали в клочья одежду в вперемешку с окровавленным мясом осужденных. Затем стали прочесывать отряды и обе зоны.
Спрятавшихся под шконками зэков выуживали с помощью собак, или, переворачивая кровати, избивали кричавших от испуга заключенных. Мало находилось храбрецов, которые голыми руками и открыто, противостояли дубинам и саперным лопаткам. Если таковые и были, смельчаков избивали с цинизмом, приговаривая сквозь зубы:
– Против Советской власти пошел! Бунтовать вздумал! Ну, получи недобиток, всех вас уголовников надо уничтожать под корень!
В угольных кучах находили с помощью собак зарывшихся зэков и с жестокостью избивая, препровождали на плац.
Сгоняли плачущих от обиды и боли: испуганных, грязных, измятых и сломленных.
Не тронули только тех осужденных, которые были в санчасти и в помещении первого отряда под знаком красного креста.
Впоследствии все «козлы» присоединились к администрации колонии и тоже избивали мужиков и блатных. Особенно доставалось пацанам. Повязочники налетали на них с палками и жестоко избивали, как бы мстя за свои унижения и побои.
Автоматчики, окружив плотным кольцом здание, в котором забаррикадировались организаторы бунта, никого не подпускали близко.
После неудачных попыток проникнуть в помещение отряда, зоновские менты и бойцы спецподразделения больше не лезли на рожон под пули. Но вскоре стрельба прекратилась и главные мятежники, оставшиеся в живых, сдались на милость властям. Командиры отдали приказ расчистить лестничный проход.
Понемногу, насытившись побоями, и не получая сопротивлений со стороны бунтовщиков, военные успокаивались.
Вот тогда в зону зашли начальники всех рангов. Генерал со своей свитой, офицеры КГБ, лагерное начальство и милицейские чиновники. Среди них были работники прокуратуры и люди в гражданской одежде.
Только после этого, физическая расправа над заключенными окончательно прекратилась.
Осужденные сидели на корточках на плацу, сцепившимися на затылке руками, опустив свои лица в землю. Кругом стояли автоматчики и солдаты с собаками, беспрерывно лаявшими на зэков. Появились санитары и со всех уголков зоны стали сносить окровавленные тела осужденных, некоторым уже ничем нельзя было помочь. Трупы уносили за зону и, загрузив в труповозки, направляли в морг МОБ (Межобластная больница для заключенных). Всех раненных и изуродованных тоже увозили в больничную зону, забивая до отказа терапевтическое и хирургическое отделения.
Казалось, конца не будет сносимым в одно место раненных и недвижимых, очень много было покалеченных. В санчасти установили трехъярусные шконки и забили до отказа раненными заключенными, пришлось даже организовать импровизированный лазарет по уходу за искалеченными зэками, который расположили в одном из отрядов.
Начальство смотрело на всю эту картину с широко открытыми глазами, наполненными ужасом. Слабонервные сразу же покидали зону, были и такие лица, которых выворачивало изнутри при виде всего этого зрелища.
Генерал Зыков, майор Бортников и несколько офицеров, подошли ближе к зданию, из которого стали выводить оставшийся в живых костяк восставших.
Первым вышел Сашка Воробьев, за ним Сергей Зельдман, Лешка Глазунов и все остальные. Сергея Ирощенко выносили на носилках вольные санитары, зэкам не разрешили его трогать.
Менты и охранники вроде дернулись, чтобы наброситься на заключенных, но майор Бортников властным голосом приказал:
– Не трогать их! По пути следования в СИЗО и в самом изоляторе, чтобы ни одного удара. Увижу на них хоть один синяк, ответите у меня.
Он внимательно осмотрел каждого из бунтовщиков, и что-то шевельнулось внутри майора. Нет, не жалость, скорее всего чувство, сопряженное с уважением. Там на втором этаже лежали два трупа и один из них под окнами здания. Он слышал и видел, как уходили они один за другим. Несломленные и непокоренные, но майор не выдал напоказ своих чувств. Противоречие спорило в нем и жгло изнутри.
Главный зачинщик, которого он так жаждал увидеть, был мертв. Когда мимо плаца проводили Сашку и его друзей в сторону КПП, кто - то из сидевших на плацу захлопал в ладоши, его поддержали еще, еще... Вскоре почти весь плац рукоплескал парням.
Охранники бросились избивать дубинками заключенных, но теперь уже не выдержал генерал, и выхватив у одного из офицеров мегафон, сквозь крики и ругань закричал:
– Немедленно прекратить! Я кому сказал, прекратить избивать!
Только после этого «урядники» остановили избиение заключенных.
Затем стали выносить трупы главных бунтарей на носилках, укрытых с головой простынями.
– Смотри, смотри,– сказал кто-то из заключенных,– это же Дрон! Вон его душегрейка (Жилетка) темно -синяя.
Офицер поправил от порыва ветерка всколыхнувшуюся простынь, закрыв надежно тело вора от взоров осужденных.
– Да-да, это он!
И заключенный поднялся во весь рост. За ним стали подниматься и остальные, кто только мог стоять на ногах, провожая взглядом носилки, уносившие их вожака и еще нескольких человек из окружения бывшего вора.
Многие осужденные считали, что Алексей Дронов был прав, ни один из нормальных мужиков не высказал дурного мнения насчет организаторов бунта, как это бывает частенько, после волнений и бунтов. Не разобравшись досконально и заключенные, и обыватели начинают полоскать и перемывать кости блатным, организовавшим бунт.
«Вот, мол, гады замутили воду, а нас теперь всех из-за них прессовать будут».
Заключенные верили в будущее: если забежать чуточку вперед, то со всей уверенностью можно сказать то, что сейчас является достоянием каждого арестанта – это права осужденных, свободомыслие и не боязнь выразить недовольства вслух. Все это и было их всеобщим требованием, объявленным на плацу августовским днем в форме манифеста.
Те люди, которые знали о ворах в законе только понаслышке, теперь явственно представляли, каким должен быть вор на самом деле.
Алексей не пошел на попятную, когда оперчасть пыталась сломать его убеждения, а вооружившись здравым рассудком и сплотив вокруг себя понимающих молодых парней, открыл им глаза на общую обстановку в зоне. Разве не он покончил с беспределом в этой лагере, справедливо осудив Пархатого, Ворона и подобных им «отморозков», или кто-то другой вселил в умы мужиков надежду об их лучшей участи и спокойствии в завтрашнем дне? Наказывая предателей, продажных бугров и отъявленных негодяев - активистов, тем самым очищал среду заключенных от парадоксального мышления администрации о перевоспитании зэков путем ломки убеждений человека. Ведь как утверждал Дронов: «Почему у заключенного, вступивших в актив появляется страх: он уже не может сделать шаг назад – система так ломает людей, заставляя их противоборствовать, то
Редкие люди способны браться за прочтение такого объем, хотя написано очень интересно.