Путь Черной молнии книга I

случилось?
Крутов молча кивнул и направился к двери.
– Куда же Вы, а чай?
– Инесса Петровна, я думаю, что Вам сейчас лучше побыть одной,– и Сергей, кивнув головой на прощание, покинул квартиру.
Ничего не понимая, но чувствуя, как к сердцу подкрадывается холодок, Инна разорвала конверт и вынула листок от школьной тетради, исписанный мелким, ровным подчерком:
«Дорогая Инна, соберись пожалуйста с духом. Если ты сейчас читаешь это письмо – значит, меня уже нет. Когда ты вернешься на работу, то обязательно узнаешь, что в колонии что-то случилось. Я еще сам ничего не знаю, но, предполагая, какие могут быть события, прошу тебя: выслушай меня и прости, – Инна остановила чтение, еще раз прочла сначала, и только сейчас до нее дошло, что случилось что-то ужасное, – Я мог бы не писать тебе это письмо и все остальное, в нашей жизни прошло бы обыденно. Инна, поверь, правда, не хотел писать, но не смог удержаться. Я вот над чем подумал: мы когда-нибудь с тобой все равно встретимся и о многом поговорим. Ты интересная женщина, к тому же добрая и отзывчивая. Придешь с отпуска, меня в колонии уже не будет. Не огорчайся – мне свою судьбу не изменить, а тебе я хочу пожелать, найти свое счастье. Я понимаю, кто я такой, чтобы тебе советовать, но если захочешь прислушаться, то скажу: уходи с этой работы, ничего хорошего там ты не найдешь, кроме подлости, интриг и предательства. Знаю, что скажешь, что кто-то должен выполнять свою работу здесь. Но только не с твоим характером, тобой всегда будут пользоваться, не все зэки и вольнонаемные могут называться людьми.
Будь счастлива Инна! Не слушай тех, кто будет лить на меня помои, я знаю – ты умная и имеешь свою точку зрения.
Прощай. С глубоким уважением и симпатией – Алексей.
PS: Я не забуду ту ночь до конца своей жизни. Я тебя люблю!
Дочитав письмо, она еще какое-то время обдумывала, а затем быстро встала и подошла к телефону. Набрала домашний номер Громова.
– Слушаю, Громов у телефона.
– Громов, здравствуй – это Инна. Узнал?
– Привет Инна. А ты где?
– Я только что прилетела, у родителей гостила в Латвии.
– Так ты ничего не знаешь…
– Громов, чего я не знаю?
– Даже не представляю с чего начать, все вести очень и очень мрачные, особенно последняя.
– Говори.
– Ефремова убили.
– Как?!!
– Подробностей не знаю, но позвонили его жене с милиции и сказали, чтобы в больницу, где его оперировали, приехала на опознание.
– Так подожди, давай по - порядку. Кого оперировали, Ефремова?
– Ах, да, Инна, ты же ничего не знаешь. В колонии две недели назад заключенные взбунтовались, и при подавлении беспорядков ранили Ефремова, и теперь в больнице сказали, что его задушили.
– Боже мой! Какой ужас! Что там за бунт?
– Страшный Инна, страшный. Есть жертвы.
– Со стороны администрации кто-нибудь пострадал?
– Брагину сильно досталось, да одну женщину учительницу изнасиловали сволочи, а вот среди военнослужащих есть убитые.
– Господи, да что же это такое?! Почему заключенные бунт подняли?
– Блатные сволочи стали свои права качать и многих мужиков подбили на бунт, но им тоже досталось, считай половину главарей уничтожили.
У Инессы еще сильнее заколотилось сердце, весть о смерти Ефремова потрясла ее, но о другом человеке ей хотелось узнать поскорее, язык не поворачивался спросить Громова, открыто.
– Громов, так кого обвиняют в ранении Ефремова? – спросила она с осторожностью.
– Наверно ты о нем слышала – это Дронов, – на другом конце провода молчали, и Громов забеспокоился,– Инна, ты почему молчишь? Алё, ты меня слышишь?
  – Слышу, я завтра приеду на работу.
  – Сереброва отстранили, Кузнецова тоже. Кое-кто из наших подал на увольнение. Я сейчас возглавляю отдел оперчасти. Инна, мне с тобой поговорить нужно – это касается Ефремова и осужденного Дронова. Приезжай.
– Хорошо, до завтра.
Инна положила трубку.
«Какой ужас! Вот теперь все прояснилось, почему Алексей просил меня уехать из города. Господи, что же они там натворили? Зачем?! С ума можно сойти от таких новостей»,– внутри поднялась волна недоумения, следом душа закипела от негодования,– как он мог так поступить со мной? Строил свои мерзкие планы, а мне объяснял, какой он хороший. Как же все это подло и омерзительно!»
Инна скомкала в руке письмо, и в сердцах швырнула в дальний угол комнаты. Упала на диван и, уткнувшись в подушку, зашлась беззвучным плачем.
После того, как она успокоилась, к сердцу подступила жалость, но не к Ефремову потянулись сразу мысли, а к Алексею. Инна поднялась с дивана, прошла в угол комнаты и подняла письмо. Разгладила бережно его рукой и еще раз прочла.
«Поеду завтра на работу, может узнаю подробности всего этого ужаса. Никитке нужно как-то мягче сообщить о смерти отца, хоть их отношения не были хорошими, но все равно, будет справедливо предупредить его.


Подследственных заключенных, которым было предъявлено обвинение в организации и участии в бунте, насчитывалось тридцать восемь человек. Из них, как организаторов, обвинили девять заключенных, в том числе: Воробьева, Зельдмана, Глазунова, Ирощенко, Сибирского, Матвеева.
Сергей Ирощенко с тяжелым ранением в бедро был направлен в хирургическое отделение МОБ. Пуля, слегка задев берцовую кость, засела в глубине мышц.
Сделав операцию, и удалив пулю, врачи убедились, что кость нераздробленна, но заключенный пойдет на поправку не скоро. Комитетчики и управление ИТУ по Новосибирску не сочли нужным держать его под охраной в больнице и отправили Ирощенко в следственный изолятор, где он был размещен под присмотром врачей в спецкоридоре блока «В». В этом помещении содержались приговоренные к расстрелу заключенные, ожидавшие своей дальнейшей участи. После кассационной жалобы следовал пересмотр дела или отказ о помиловании и после чего их отправляли по этапу в исполнительную тюрьму, где приговоренные заканчивали свою жизнь. Подобная участь неминуемо ожидала и Сергея Ирощенко.
Следственный комитет, сформированный из высококвалифицированных специалистов - следователей, раскручивал машину дознания на полную мощность. Были среди них следователи - колольщики, способные любыми способами добиваться желаемых результатов, они еще славились тем, как грамотно проводили допросы и фальсифицировали протоколы признания заключенных.
Кроме зачинщиков и участвующих в бунте числились и погибшие, таких было тринадцать человек, но комитетчикам быстро удалось выровнять ситуацию, которая поначалу сложилась не в их пользу.
Родные погибших уже плотно осаждали прокуратуру и следователей, пытаясь получить достоверную информацию о смерти своих близких. К ним присоединились множественные родственники искалеченных и изувеченных осужденных, которых насчитывалось много десятков.
Целью следственного комитета, в первую очередь было выявление остальных зачинщиков бунта. Оперативники КГБ неустанно вели допросы бунтовщиков и других осужденных, находящихся в колонии. Понятное дело: им необходимо было повернуть дело так, что группа заключенных, под руководством вора в законе, захватила власть в зоне в свои руки. Затем создав мощную вооруженную группу, силой заставили принимать участие в бунте основную часть осужденных. Под антиправительственные лозунги, дезорганизировав заключенных, они сделали попытку прорыва несколькими группами оцепления военнослужащих, но потерпели отпор со стороны спецподразделений. Вымещая зло на активистах колонии и взятых в заложники работников администрации, бандиты всяческими способами пытались держать обстановку в колонии в своих руках и выдвигать требования. Путем шантажа и насилия ввергли ни в чем неповинных заключенных в участие в жестоком бунте.
Вот такую «правдивую» информацию они выкладывали назойливым родственникам.
Начались несанкционированные пытки заключенных, чтобы склонить их к даче показаний, угодных следователям. Оперсостав СИЗО, перехватывая записки с воли, в которых делали свое обращение к зэкам уголовные авторитеты, повели игру противодействия. Они подсаживали в камеры своих людей, которые распространяли лживые слухи о беспределе вора в законе Дронова, и о том, что после бунта в самой колонии, в разных тюрьмах и зонах стало намного тяжелее с режимной точки зрения. Якобы обозлив администрацию того или иного учреждения своими действиями, бунтовщики создали предпосылки к последующим волнениям. Лагерное и тюремное начальство было вынуждено принять беспрецедентные меры по устранению дальнейших попыток совершать перевороты. Московские проверки следовали одна за другой и проблемы решались, но не в пользу заключенных, а наоборот, в ужесточении режима содержания осужденных.
Если раньше чувствовалось послабление режима в тюрьме, на которые администрация СИЗО смотрела сквозь пальцы: можно было разговаривать после отбоя, петь песни, в кое в каких камерах играть в карты, при поверке не вставать со спальных мест, перекрикиваться с соседними камерами и так далее, то теперь это считалось грубым нарушением режима содержания и провинившиеся строго наказывались, вплоть до водворения виновных лиц в карцер.
Естественно появились недовольные из числа подследственных, и также осужденных, которые ощутили на себе изменение режима, начались разбирательства между людьми. Одни отстаивали правоту взбунтовавшихся, другие обвиняли их в всеобщем беспределе.
Тем не менее, замысел вора Аркана сработал, когда пацаны и мужики стали возвращаться в камеры со следственных мероприятий избитыми и изрядно потрепанными, начались массовые голодовки. Отказывались принимать пищу все подследственные в камере, потому как невозможно, чтобы все поддерживали голодовку, а один зэк оставался равнодушным. Тюремный закон обязывал поддерживать попавших в беду людей, и это было не единичным случаем. Отказавшегося принимать пищу, работники тюрьмы совместно с врачами насильно кормили через трубочку, но в сложившейся ситуации оборудования и тюремщиков не хватало. Хотя требования голодающих и было направлено на поддержку избиваемых людей, но следователи упорно продолжали выполнять приказы сверху.
Тогда в ход пошли лезвия бритвочек: участились случаи вскрытия вен и полости живота, в основном это делали подследственные, которые имели только такие меры воздействия на зарвавшихся комитетчиков и следователей.
Что доведись до прокурорских, которых положение обязывало разобраться в бесчинстве дознавателей, то их обещания разобраться во всем, так и оставались пустыми.
И все же, несмотря на указания сверху, дознавателям и следователям пришлось отступить. Прессинг постепенно ослабевал, а это значило, что показания, которые давали обвиняемые в бунте, не соответствовали чаяниям властей. От подобных акций протестов, обвинение конечно не распалось, но многим подследственным это спасло жизнь, ведь фабриковали уголовные дела многих таким образом, чтобы подвести под расстрельную статью. Тяжело вздыхали подследственные люди и в безумной круговерти следственных экспериментов, возмущались: «Что взять с правовой системы в наше время?! С заказных судов, да пересудов, когда следствие, прокуратура и судебные инстанции повязаны одним окончательным решением – строго