тогда. Разве этого так уж мало? Да и как же ярко вспыхнуло то, что могло навсегда кануть в Лету*! Нет, схватывать и удерживать мгновения жизни это… Это здорово.
Линка только что пришла с «мероприятия»:
- Кажется, эта наша поездка просто нелепость.
Да-а, что-то случилось. Не только волосы её взлохмачены, но и сама. Спросить в чем дело? Нет, пусть сама скажет… если захочет.
- Может, и нелепость, - улыбаюсь.
- Вот моя соседка-домоседка Менькова сказала как-то, что без «своих» и дня прожить не может, а я…
- А ты уезжаешь от своих искать чего-то, где-то...
- Ага. Чего-то, где-то. Правда, спросила как-то Антона: «Старик, это плохо, что иногда бросаю вас?» А он лишь усмехнулся: «Да нет…»
- Вот видишь, а ты…
- А что я? Если б отвечал так же и на мой вопрос: ты обидишься если не приду к тебе и завтра, и послезавтра?
- Да забудь ты об Антоне хоть на несколько дней! Что, и на «мероприятии» ничего не отвлекло от него? – попыталась слегка подтолкнуть её к тому, чтобы поделилась впечатлениями. И удалось. Она с бросила своё нарядное платье, стёрла с губ помаду, бухнулась на кровать:
- Отвлекло. Пристал один. Высокий, вроде бы даже и красивый. – Помолчала, словно заново оценивая его красоту: - Приглашал в ресторан, обещал манну небесную.
- И польстилась… на манну?
- Да нужна она мне! – фыркнула, взгляну в потолок.
- Что так? – уже и рассмеялась: – Ведь не только манна впереди, но и красивый, высокий, так что подумай, может и...
- Что «и»? – хлопнула ладонями по пледу: - Что может быть между мной и им, если у меня не только Антон, но и дети! – И, отвернувшись к стене пробурчала: - Разве смогу бросить их?
Нет, мои смешки пришлись ни к месту и ни ко времени, надо замолчать.
В дневник:
«Что за блаженство сидеть на балконе, подставив себя солнцу и слушать шум моря! Как же дурманяще пахнет потревоженной зеленью, дымком костра, землей! Птицы чирикают, щебечут, поют… а вот курица закудахтала, собака залаяла. Закрыть глаза и только слушать? Ага. И сколько же тихой, но озорной радости в каждом живом звуке!.. А можно и вот так… всматриваясь вдаль. Как горы то манят голубоватой поволокой! Наверное, и те, где Волошин, такие же. Да-да, он где-то недалеко, рядом, вот только выберу денек и поеду к нему, в Коктебель».
Вчера-то опять весь день море щетинилось, бесновалось, а утром - полный штиль, у берега болтаются медузы, и вода голубая-голубая!
- Как в бассейнах Индии…
Линка стоит у ластящихся волн, перебирает на ладошке отполированные камешки.
– Голубая, как в тех самых бассейнах, которые еще помню… и которые подарил мне Антон, заняв денег на ту поездку у сестры.
Поднимает еще один голыш и, забраковав, кидает в воду:
- И была Индия для меня самым дорогим подарком.
- Вот и цени это, а не…
А она закрывает глаза, глубоко вдыхает насыщенный морской свежестью воздух, стоит так какое-то время вспоминая, наверное, те самые бассейны. Ну зачем прерываю её сладкие грёзы?.. Но она вдруг взглядывает на меня почти дерзко:
- А что «не»? Должна за это всю жизнь «исполнять женин долг»?
- Нет, конечно, но…
Нет, не надо мне было возвращать её из Индии.
- Вот я и выбрала пока «но».
Из дневника:
«Брат где-то достал отпечатанные на машинке сочинения русского философа Владимира Соловьева* и сегодня читала его «Смысл любви»:
«Познавая в любви истину другого не отвлечено, а существенно, перенося на деле центр своей жизни за пределы своей эмпирической особенности, мы тем самым проявляем и осуществляем свою собственную истину, свое безусловное значение, которое именно и состоит в способности переходить за границы своего фактического, феноменального бытия, в способности жить не только в себе, но и в другом». Да-а, молодец, что тогда переписала это. Ведь как раз сейчас и подсказывает мне философ, что убегала я от Стаса, боясь выпорхнуть «за границы своего фактического, феноменального бытия». А, может, не хотела терять эгоистическую свободу и «жить не только в себе, но и в другом». Но ах, если бы знать, что жить с этой «эгоистической свободой» зачастую будет так муторно и тоскливо.
Она тихой кошечкой приоткрывает дверь, проскальзывает мимо меня и, светясь улыбкой, садится на краешек койки. Давно не видела её такой красивой, - светится! И что это с ней?.. Но не спрошу. Пусть сама раскроет тайну своего свечения, если захочет… Но нет, только опять по кошачьи потянулась, прилегла. Нашкодила? И всё равно не спрошу, а буду делать вид, что вся – в чтении: «И тогда я почувствовал благость мира, глубокую благодать всего, что окружало меня, сладостную связь между мной и всем сущим, - и понял, что радость, которую искал в тебе, не только в тебе таится, а дышит вокруг меня повсюду…»
- А я в ресторане была, - вдруг слышу через «радость» строк Набокова.
- И с кем же это мы?.. – пока не поднимаю глаз, перелистывая страницу.
- А мы… а с Серёжей я.
- С тем самым, красивым и высоким?
- Ага.
- Ну и как, – всё так не отрываюсь от строк: - надеюсь, за ресторан расплачивался он?
Но всё же взглянула, улыбнулась, - поймёт ли, что имею в виду под расплатой?
- Он, он! - Поняла! - Пока не волнуйся, но…
- Линка, что значит «пока»?.. а заодно и «но»?
- А то «пока», что Серёжа очень порядочный и даже не намекал, что за это должна ему что-то.
- Хорошо, с «пока» разобрались, а с «но»?
И тут Линка вдруг увяла, - куда девалась её светящаяся красота, куда улетучилась, в какие сферы вспорхнула? Не надо было настаивать на раскрытии тайны «но», лучше б - в неведении…
- Слушай, Аннуш… - шипящим «ш-ш» зашуршали Линкины слова сквозь мои сомнения: - а вдруг я влюблюсь в него и потеряю голову?
Так вот она чего!
- Влюбиться… Это, конечно, здорово! – всеми своими интонационными красками одобрила перспективу: - Но ведь опять же обязательно долбанёт это проклятое «но»!
- Ой, долбанёт! Ой, уже и долбануло, потому-то и…
- Ладно, Линка, удави ты это нахальное «но» хотя бы на недельку, удави и отбрось от себя, а там…
- А там? – жалко взглянула: – Ведь там Антон с детьми.
- А там дело видно будет. Кстати, ты написала ему письмо?
- Почти, - снова загрустила.
- И что значит «почти»?
- А то почти, что хочу с тобой посоветоваться: оставить ли в нём вот такие строчки? – Вынула из сумочки помятый листок, расправила на коленке: - «И дело, Антон, не в том, что ты пнул шкаф ногой, а в том, что даже не вышел из своей комнаты проводить меня. Неужели до такой степени стала тебе невыносима только из-за того, что… Ты знаешь, о чём я, хотя и можешь сказать: ты, мол, не нашла полотенце вовремя. Но тогда возникает вопрос: почему в Киеве бузина, а в огороде дядька…»
- Честно говоря, не поняла: при чем тут бузина, дядька, но… Но знаешь, есть в этом вопросе что-то. Оставь.
И на другой день она отослала письмо.
В дневник:
«Всё так же пасмурно, холодно, неуютно. И всё такие же грязные, лохматые волны с бильярдным аккомпанементом катают и катают гальку у самой кромки, а сапиенсы ходят закутанные и хмурые. И почему они так мне не интересны?»
Да нет, каждый, поди, чем-то интересен, это в тебе… да-да, это в меня вселилась какая-то наболевшая пустота. И как, как её выселить из души? Владимир Набоков, помоги!
«…И тогда я почувствовал благость мира, глубокую благодать всего, что окружало меня, сладостную связь между мной и всем сущим, - и понял, что радость, которую я искал в тебе, не только в тебе таится, а дышит вокруг меня повсюду, в пролетающих уличных звуках, в железном и нежном гудении ветра, в осенних тучах, набухающих дождем. Я понял, что мир вовсе не борьба, не череда хищных случайностей, а мерцающая радость. Благостное волнение, подарок, не оцененный нами. В вагоне трамвая люди сидели нахохлясь, сонно покачиваясь. Черные стекла были в мелких, частых каплях дождя, будто сплошь подернутое бисером звезд ночное небо. Гремели мы вдоль улицы, обсаженной шумными каштанами, и мне все казалось, что влажные ветви хлещут по окнам. А когда трамвай останавливался, то слышно было, как стукались наверху об крышу срываемые ветром каштаны: ток - и опять, упруго и нежно: ток… ток… Трамвай трезвонил и трогался, и в мокрых стеклах дробился блеск фонарей, и я ждал с чувством пронзительного счастья повторения тех высоких и коротких звуков. Удар тормоза, остановка, - и снова одиноко падал круглый каштан, - чуть погодя падал и второй, стукаясь и катясь по крыше: ток… ток…»
Боже, пожалуйста!.. научи меня вот так же впитывать настоящее и радоваться ему!
Сегодня – штиль. Море голубовато-зеленое, радостно-приветное и - до бесконечности!
И любуемся им, стоя среди останков городища. Правда, больше любуюсь я, а Линке с Лидой интересней прыгать с останков стены на останки фундамента, издавая при этом победные кличи.
- Девочки, резвушки вы эдакие, да остановитесь, взгляните на море. Какое же оно сегодня бирюзово-зовущее!
Приостановились, взглянули, - больше мне в угоду, - и опять… От растревоженной под их ногами зелени повеяло вереском, полынью, и почему-то этот запах, похожий на благовоние, словно расширил во мне ощущение времени: сколько ж в этой земле Крыма пластов истории! Да-да, я уже начинаю ощущать себя в каком-то другом измерении, в другом временном пространстве и сквозь дымку различать…
- Ну всё, хватит!
Линка, с еще не угасшим азартом в глазах, падает на робко пробивающуюся травку:
- Давайте немного полежим вот здесь, а потом спустимся к морю, уж очень оно сегодня и впрямь голубое.
Из дневника:
«Вчера шли со Стасом по парку, и он всё говорил и говорил: зачем убиваю в себе любовь, чего боюсь? А я молчала, не зная, что ответить, но каждое его слово, улыбка, жест - всё наполняло меня счастьем».
«Стас хотел прийти к нам, чтобы обмыть свой, только что вышедший сборник стихов, а я… Я уехала к родным. Чего испугалась, почему? Снова не знаю ответа».
Но теперь-то знаю, знаю! Боялась не только раствориться в нём, но и… Ведь уже тогда подсознательно чувствовала:
