стоит только волшебному чувству любви погрузиться в быт, как оно рано или поздно размоется, исчезнет… как у Линки, вот и сопротивлялась этому.
Линка заканчивает легкий макияж, тщательно подкрашивает губки, а я с улыбкой смотрю на неё:
- И куда это мы собираемся ежели не секрет?
- Так… Просто так побродить по окрестностям.
- Вроде бы для окрестностей помада не обязательна…
- Ведешь следствие? – улыбается: - А я и не думаю скрывать, что иду с Сережкой.
- Ну-у ежели с Сережкой, то оно конечно…
Улыбка её тает, и она вроде как с вызовом собирается слушать мой комментарий, но я успокаиваю:
– Да нет, броди по окрестностям с Сережей и подкрашенными губками, чего уж там! Тебе это просто необходимо.
Расслабляется, но вижу: еще не верит в мою искренность, и тогда спешу успокоить:
– Нет-нет, Линоча, я не шучу.
Ну вот, поверила. Повеселела и даже сразу похорошела. Ушла.
А мне - что? Снова - к дневникам? Д-а, отдыхать надо умеючи, а ты похожа на ту лошадь, которая всю жизнь крутила лебедку, поднимая породу из шахт, а когда отпускали, всё равно - кругами, кругами… Скучно тебе здесь без любимой работы, без домашней рутины и даже... Слушай, не раздувай угли!.. Ну, тогда с удовольствием перечеркну на календарике уплывший восьмой день и-и опять - к дневнику.
«Ездила в Бахчисарай с экскурсией. Вначале хотела и Линка, но вчера они с Лидой поздно возвратились с «мероприятия», так что утром, не просыпаясь, махнула рукой: не поеду, мол…
Спускаемся в Судакскую долину. Лужи затянуты ледком, быстро наступающий рассвет гонит тёмные, лохматые тучи за горы, за их седые от снега вершины. Сама-то долина еще серо-коричневая, с ровными рядами низких, корявых виноградных лозю Но вот пики вокруг неё вдруг озаряются розовым светом восходящего солнца, а над ними распахивается еще темноватая бирюза неба с быстро летящими, окаймленными таким же розовым сиянием, облаками. Неведомая мною, восторженно-мистическая красота!
Дворец хана Гирея*. Серый, ободранный, - словно декорации провинциального театра.
«Фонтан слез» - без слез, - «Не работает», - и поэтому только скелет образа, что сложился в юности, когда читала «Бахчисарайский фонтан» Пушкина.
Скальный Успенский монастырь. Необычен, величественен… но почему так тревожно? Может, от присутствия душ тех, кто жил здесь, молился? Может, и сейчас страдают они и жалуются, что стены исцарапаны, исписаны, глазницы у святых выдолблены и смотрятся провалами, а на поблекших ореолах читаются имена тех, кто здесь побывал. Идут и еще туристы. Нет, не хочу!.. Но вваливаются. И уже какой-то шустрик взбирается под нишу бывшего окна и ржет, зазывая к себе остальных. А я смотрю на покосившуюся постройку, на бывшие покои настоятеля, на поросшее крапивой кладбище: на могильниках мусор, хлам и на мраморной плите офицера, послужившего Толстому* прообразом Вронского*. Грустная трагически-грустная картина».
Хотя пасмурно, сыро, море опять гонит и гонит на берег волны, но всё равно – к нему.
- И почему ты любишь такую погоду, Аннуш?
Линка кутается в длинное чёрное пончо, отворачиваясь от расходившейся стихии и грустно взглядывает на меня.
- Да не сказать, что так уж люблю, но знаешь… Пасмурные дни сужают моё пространство, успокаивают и в нём становится уютней, а в солнечные всегда кажется, что надо куда-то бежать, что-то делать.
- Странная ты. А по мне…
- А по мне, - перебиваю её: - что-то сегодня ветер уж очень холодный и пронизывающий, да и волны слишком зло хлещут берег, вот-вот накроют и нас стаей брызг. Не вернуться ли в номер?
- Смотри, луч солнца! – вдруг вспыхивает Линка.
- Ну да, солнце. Но его луч как прожектор… Блуждает, выхватывает белые пятна пены… пены… как у взбесившейся собаки, так что...
- Ну, ты даёшь… - Она недоумённо взглядывает: – Как у взбесившейся собаки, - и хихикает.
Тогда своё отвлечённое видение заменю на более зримое:
- Да и голодные чайки бродят по парапету, ожидают подачек, а у нас ничего нет, так что пошли-ка в номер.
Сегодня у библиотекарши были заплаканные глаза, да и лицо… словно маска страдания. Но позади неё улыбался алый цветок и когда она заметила, что я любуюсь им, тихо сказала:
- Его кто-то выбросил, - и губы её попытались улыбнуться: - я нашла, принесла домой и вот он отблагодарил меня… зацвел.
А я в тихом, безлюдном зальчике библиотеки прочитала и выписала об Эросе… или Эроте*, как называли его древние греки-философы вот такое: «В телесном и духовном смыслах Эрот - демон, одухотворяющий людей в их влечении к истине, добру и красоте, залог могучего стремления мужчины к самосзавершению и бессмертию, которое он реализует в продуктах человеческой деятельности и потомках».
Как же кстати попались мне эти строки! Значит, эротические чувства одухотворяют мужчину не только для продления своего рода, но и для творчества. И творчества – в первую очередь. Прочту это Линке, может, подскажут и ей что-то мудрые греки?
Идём с ней по шелестящему влажному настилу гальки. То и дело мелкие брызги очередной волны словно из пульверизатора освежают наши лица, ветер угощает запахами водорослей. Но что-то грустна Линка и всё молчит, молчит. О чём думает?
Об Антоне или о высоком, красивом Сереже? А он и впрямь красив, - как-то показала мне его издали, - так что, если бы моложе была, то… А что - «то»? Сейчас я - не о себе. Спросить, о чем - она? … а, вернее, о ком думает?
- Если не секрет, то об чём молчим?
- Так, не о чём, - поднимает очередной приглянувшийся голыш.
- Ой-ли! – поднимаю и я: - Так выразительно не о чём не молчат, Линочка.
- Что значит «выразительно»? – останавливается и смотрит в глаза.
- Ну, это значит, что задумчиво, понуро, безрадостно, - играю интонацией: - печально, горестно, уныло, - строю такую же мину: - А еще скорбно, сумрачно, невесело… ой, еще и меланхолично, минорно…
- Может, хватит? – всё же улыбнулась.
И то хорошо.
- Так что выберешь из предложенных синонимов?
- А, пожалуй, минорно.
- Ну, что ж, минорно так минорно. И об чём… или о ком миноришь, если опять же не секрет?
- Нет, не секрет. И об Антоне, и о Сережке.
- А как умудряемся совмещать?
И делаю шаг, чтобы увлечь её во-он к тому огромному валуну у самого берега, что так похож на собачий профиль.
- А я и не совмещаю. То об одном, то о другом. Но вот прицепилась одна мыслишка и не отстаёт. Ну, допустим, уйду я от Антона, выйду за Сережку…
- А что… уже?.. так далеко зашло? – и даже приостанавливаюсь.
- Да нет, не «уже», и не «зашло», а просто предполагаю: ну, уйду от Антона, выйду за другого и что? Может, и он таким же окажется.
- Может, и «может», - улыбаюсь, ободряюще.
И снова иду, посматривая на валун, - как же похож на профиль моего любимого Вильки! И уши его, и мордочка короткая… и куда тогда запропастился, покинул меня?
- А раз «может», то ничего быть не может, - вдруг отсекает спутница моего Вильку.
- Линочка, с кем не может?
- С кем, с кем… Ни с тем, ни с другим.
- Ну, «с тем»… если это Серёжа, всё просто. Уедешь, да и дело с концом, но как быть с «другим»?
Линка снова останавливается, подходит к самой воде, но набегающая волна грозится дотянуться до её ног, и она отступает:
- А с Антоном еще не знаю «как». Может, посоветуешь? Ведь у тебя, Аннуш, опыт...
- Линка, опыт-то есть, но мой не может пригодиться всем подряд, ибо люди разные, а вот подсказать что-то… - И достаю блокнотик: – Послушай, что в библиотеке выудила: «В телесном и духовном смыслах Эрот – демон…»
- Может, Эрос?
- Эрос, Эрот… Греческие философы утверждали, что это – одно и то же лицо… если можно так о нём сказать. Так вот: «Эрот – демон, одухотворяющий людей в их влечении к истине, добру и красоте, залог могучего стремления мужчины к самозавершению и бессмертию, которое он реализует в продуктах человеческой деятельности и потомках».
- Ну и?.. – не поняла.
- А то «и»… Если мужчина перестаёт стремиться к истине, добру, красоте, реализуя всё это «в продуктах человеческой деятельности», то остаётся в нем что? – спрашиваю с интонацией учителя.
- А остаётся ему реализовывать себя в потомках, - смотрит на меня, как смекалистая ученица.
- Молодец, моя девочка! – смеюсь.
- Ой, только не надо, не надо меня – девочкой! – словно отстраняет ладонью.
И уже идёт прямо по гребню намытой волнами гальки, непременно наступая на остриё гребня. И молчит. Рушит гребень и молчит.
- А при чём же тут эти маленькие голыши, которые безжалостно топчешь?
- Они не при чем. Я не при чём. Ты не при чём. Антон не при чем. А кто – при чём? Останавливается. Резко оборачивается. И глаза у неё!.. Нет, уже не карие, а почти чёрные. Не к добру это.
В дневник:
«У самой воды, на гальке, комочком - уточка-нырок. Но вот встаёт и, прихрамывая, ковыляет к волнам. А они - наглые, лохматые! - бьют и бьют о берег галькой. Бесятся!.. Но откатились. И уточка – с ними. Где же она?.. Да вот же, вот.
Всплыла! Одиноким тёмным комочком. Но грязная пена взрывается, гребнем нависает над ней и она, словно спасаясь от её злобы, снова ныряет в колыхающуюся водную стихию. Каково ей там, в холодной, мятущейся массе?.. А, впрочем, вода – её стихия, а я – в своей… и тоже мятущемся».
В дневник.
«Ездила в Феодосию.
Серо, зябко. У причала – корабли. Волны остервенело хлещут берег и в них, то взлетая на гребнях, то прячась, мечутся буйки - обелиски погибшим морякам.
И вьются, вьются над ними чайки... словно их неуспокоенные души.
Дом Айвазовского*, его картины. Чудо! И особенно – «Среди волн». Нет, не могу понять: как сумел художник так!.. передать прозрачность воды!
Музей Александра Грина*. В углу – нос бригантины, на стенах - канаты, из них же – узлы на носу парусника. Зачем? Для чего в музее писателя - декорации театра?
И туристов, как селедок - в бочке. Ничего не рассмотреть.
Дорога назад - через Коктебель. И над морем
