рассмеялась: - Эрос не мой, он – всеобщий…
Она взглянула на меня так, что я поняла: нет, не надо было сейчас лезть к ней со своей философией, ведь в такие минуты женщине никто рядом не нужен и она хочет оставаться только с собой… и с ним.
- Хорошо, Линка, - сдалась: - Давай спать.
И она встала, раскинула руки, словно собираясь взлететь, но постояв так с секунду, почему-то вздохнула и стала раздеваться.
В дневник:
«Дождь моросит и моросит, море опять расколыхалось, потемнело, над серыми волнами призраками высвечиваются белые гребни и стремительно несутся к берегу.
Да еще этот нескончаемый треск бильярдных шаров! Но это так волны играют галькой… Оно играют, а меня страшит. Боюсь его, как пропасти. Но почему ж не уходишь, чем удерживает?.. Пожалуй, страхом и удерживает… А, может, не только страхом?.. Да-да, эта разбушевавшаяся стихия таит… выплёскивает для меня и какую-то притягательную мудрость жизни, поэтому и хожу, хожу по намытому гребню гальки, и во мне лейтмотивом звучит: «Жизнь, порывы бурь мятежных развеет, как пески на отмелях прибрежных… Жизнь порывы бурь мятежных развеет, как пески*…»
Я только-только вошла и сразу услышала:
- Хочешь… из письма Антона?
Линка сидит напротив и похоже, что письмо это читает уже не раз, - помято и расплывчатыми пятнышками темнеют несколько строк. Слезами?
- «А у нас небо хмурое. Не щебечут птицы, не зеленеет трава. И от всей этой серости невольно душа примолкает. И не так уж важно: почему киевский дядька прячется в бузине? Но я рад, что тебе хорошо и отдыхаешь. В том числе и от меня. Слава Богу, что остаёшься нашей. Это - главное».
- Линка, а для тебя - главное?
- И для меня.
И сказала это тихо, словно только для себя. Отвернулась к стене.
- А почему твоё «главное» такое тихое и грустное?
Не шевельнулась даже. И пока я снимала куртку, свитер, не проронила ни слова. Но всё же потом услышала:
- Да пойми ты… – уже сидит, обхватив голову: - Не могу же я из-за этих проклятых искусов Эроса оставить детей без отца!
Но распрямилась и даже попыталась улыбнуться:
- И всё же… Буду искать выход… буду искать что-то… буду как-то, как-нибудь…
И легла, отвернулась к стене.
В дневник:
«И опять - низкие рваные тучи. И опять попрятались чайки, море посерело, пенные волны яростно вышвыривают на берег гальку и у меня уже целый карман отшлифованных голышей, а я всё собираю их, собираю. Да, сегодня валы особенно мощны и настырны! Всплеск… и уже смыли след. Еще один... и будто не проходила».
Идём с Линкой вдоль берега, - прощаемся с «Крымским приморьем». И идём прямо на заходящее солнце. Запах рыбы, водорослей, шум разбивающихся волн и фейерверки брызг - над ними. Линка бежит впереди меня, иногда отпрыгивая от набежавшей волны, когда та хочет докатиться до её ног.
- И губы твои опять солоны, - аккомпанирую ей вослед: - а карманы снова полны разноцветных камешков…
- Полны, полны, - оглядывается, улыбаясь, и снова устремляется вдоль берега.
- Остановись, Линка, давай присядем. Смотри, какая прелестная бухточка.
- Нет, хочу во-он к той косе в барашках пены.
И уже лежим на песке, сливаясь и с ним, и с морем, небом. И чувство, трепещущее во мне сейчас, сродни чувству любви.
- Вот так бы – целую вечность! Да, Линка?
- Так бы…
Но в это её короткое «так бы» уже заскочила грустинка, привезенная из дома, и беспокоит её, сверлит. Но вдруг слышу:
- Скажи, Аннуш, а может, и впрямь наши… эротические игры обязательно должны озаряться вот таким светом, иначе…
Да, Линка, да! И по-другому – никак. Иначе…
Но солнце – почти у горизонта. Надо уходить.
- А вот эти, самые красивые камешки, - она выхватывает из кармана целую горсть: - оставлю-ка вот здесь, на валуне… и на этом…и на том, и еще… Пусть знают, что мы были здесь.
Да, Линка, да, мы были здесь.
