вдруг - вершина с могилой Максимилиана Волошина. Высоко, обрывисто! И сжалось сердце. Будто кто-то близкий – там».
Мы еще нежимся в постелях, ибо спешить некуда – небо снова затянуто, море беснуется. И я перечитываю странички из Набокова, Линка шепчется о чем-то с Лидой, но иногда они тихо смеются, строят рожицы. А вот сейчас она поднимает свои стройные ножки и делает ими круговые движения… как и каждое утро, и это значит, что скоро встанет и займётся утренним туалетом. Но Лида уходит, а Линка спрыгивает с койки, бесцеремонно выхватывает у меня книжку, закрывает, кладёт на тумбочку и подсаживается на краешек кровати:
- Аннуш, хватит читать. Лучше послушай живого человека, который… Сон я видела странный, может, разгадаешь?
- Линка, - прощаю ей бесцеремонность: - я не верю в предсказания снов и, естественно, не умею их разгадывать. Но давай, рассказывай, а вдруг и выдам что-либо.
- А вот что приснилось. Будто сидим с Антоном на берегу мутной, широченной реки… Другого берега аж не видно!
И замолкает, смотрит в окно, словно и сейчас высматривая другой берег.
- И вода в реке прямо вровень с берегом! И несёт мимо нас какой-то мусор, сучья деревьев, обрезки досок…
Замолчала. Еще что-то хочет высмотреть? Но лицо грустнеет, глаза темнеют:
– И сидим мы так, что я не вижу его, а только слышу. А еще слышу и другой голос, женский. И она, эта невидимая женщина, уговаривает Антона пойти за ней, манит, зовёт…
Снова замолкает и всё так же смотрит в окно… Линка, ау! Не улетай в свой сон, вернись, я здесь! И она возвращается, но со странноватой улыбкой:
- Но Антон молчит.
- И весь сон? – улыбаюсь я рядовой улыбкой, что б она – так же…
И Линка возвратилась, она уже - прежняя:
- Весь. Больше ничего не помню. И как, что думаешь о моём сне?
- Ой, даже и не знаю… - И впрямь, ну что сказать то? - Но, если веришь в сны, то советую эту манящую Антона женщину воспринять как женщину, а…
- А как мужчину? – уже хихикает.
И это хорошо. Пусть лучше вот так…
- Ну, не как мужчину, а как ситуацию, в которой вы с Антоном сейчас прибываете, и из которой тебе надо выбираться и решать: что же дальше делать?
- Решать, решать… - резко подхватывается: - Не хочу сегодня ничего решать! Мы с Лидкой вечером идём развлекаться.
- Только ли с Лидкой?
- Нет, не только, - И глазки её вспыхивают: – Серёжа с другом нас в ресторан пригласили, так что…
- Рада за тебя, но…
- Да не будет никакого «но», не бойся! Просто мне с ним весело и легко.
Уговорила Линку поехать со мной в Старый Крым, в Керч, в каменоломни Аджимушкая* и вот…
Всё серовато-коричневое, - горы, поля, мелькающие деревья, нестройные ряды виноградников, - ни одой яркой краски! Воображение, помоги! Окрась всё в яркие весенние цвета!.. Нет, не помогло. Да еще обшарпанные стоянки, ободранные дома, хлам у обочин, на улицах... Закрыть глаза и вздремнуть? Да и Линка уже не смотрит в окно, скучает. И закрываю глаза:
- Давай-ка пока вздремнём. Должно же быть что-то интересное там, в Керчи?
Но вздремнуть не получилось и уже читаю Волошина:
Старинным золотом и желчью напитал
Вечерний свет холмы. Зардели красны, буры,
Клоки косматых трав, как пряди рыжей шкуры,
В огне кустарники, и воды как металл…
В долине, среди еще не оживших виноградников, бывшие владения князя Потемкина* и гид рассказывает: пять лет назад стоял здесь минарет, а сейчас от него осталось только основание, и забор соседского дома выложен из его камней. Правда, сохранилась входная дверь, на ней еще проступает резной орнамент и письмена, восхваляющие хана… И рядом с нами - старая шелковица, почему-то обожжённая огнем. Линка ёжится, хмурится:
- Какое запустение, разруха! И зачем согласилась сюда… с тобой?
- Не грусти. Еще поедем к писателю Грину, поинтересней будет.
И вот его домик… Три комнатушки. В первой - кровать, напротив – стол с бронзовой собакой; во второй – железная печка, рядом сидит пожилая женщина с черным котом на коленях. Почесать его за ухом?.. И третья - с портретом Грина, под которым поднос с камешками и самовар, а над ним - фотография Волошина. И он бывал здесь?
А во дворе - бюст Грина и Линка:
- Какой же большой!
- Ну да, ты права. Бюст огромный… рядом-то с этой крохотной хаткой.
Белое мраморное надгробие – на его могиле, а из-под него - изогнутое, выкрученное деревце крымской алычи.
- Смотри, - опять, Линка: - это деревце словно вырывается из-под плиты!
- Наверное, на семи ветрах росло… как и Александр Грин.
Но как же весело трепещут на нём, искривлённом, алые лоскутки, галстуки, красные ленточки!
А вот и каменоломни Аджимушкая… Восемнадцать тысяч взрослых и детей прятались в них от фашистов, но почти все нашли смерть. И детское кладбище здесь же, на мраморных плитах – игрушки. Спросила у гида: а что сделал Сталин*, когда узнал о затворниках Аджимушкая? «Он наложил резолюцию: «Город предателей», и о Керчи нельзя было даже упоминать».
Завтра мы уезжаем. А сегодня прощались с Лидой, и она оставила Линке свой адрес, на что моя подруга потом фыркнула:
- А зачем он мне… её адрес?
- Ну, как же… Мило болтали, по ресторанам ходили, вот и надо…
- Не надо, - прервала, словно отрезала: - Не люблю этих, медленно рвущихся нитей-связей, лучше сразу: р-раз и всё.
- Учту на будущее, - усмехнулась: - А то как-нибудь стану приставать с письмами, а они тебе…
- А может, твои нужны будут, - снова прервала, словно заранее поспешив извиниться - А с Лидой… Болтать с ней было легко, а вот что-то почерпнуть…
- Однако, корыстная ты особа, - рассмеялась, польщенная её предположением о нужности моих будущих писем: – И приму к сведению это твоё «что-то почерпнуть». А кстати, может, и сейчас хочешь, а то я тут…
- Не, не сейчас…Не получится. У нас с Сережкой «прощальный бал», так что прибереги для дороги.
- В каком вальсе и где будете кружиться?
- Не знаю. Сказал, что сюрприз.
- И не боишься сюрприза?
- Нет. Он – отличный мужик.
- Ну-ну… Желаю тебе вечера без сюрпризов… при обещанном сюрпризе.
Из дневника:
«Владимир Соловьев: «Истина, как живая сила, овладевающая внутренним существом человека и действительно выводящая его из ложного самоутверждения, называется любовью. Любовь, как упразднение эгоизма, есть действительное оправдание и спасение индивидуальности».
Да, живя со Стасом, я и пробовала уходить от эгоизма, уважая и поддерживая его стремление писать стихи, чтобы помочь утвердиться в самом основном и столь необходимых для жизни мужчины искусе Эроса – влечению к истине, добру и красоте, залогу «могучего стремления к бессмертию», а он… А он потом бросил писать.
И смолк в нём тот самый «демон одухотворяющий», который так прельщал меня.
И начались наши семейные драмы… как и у Линки.
«Стас обедает. А я - рядом, на нашем диванчике кухонном, поджав под себя ногу, сторожу молоко на плите. Еще не кипит?.. Эти мои короткие «спортивные» брючки никак не дотягиваются до носков!.. Скоро ль закипит? Нет ещё. Ну, тогда успею так это запросто, на этой одной ноге, бухнуть ему всю правду-матку:
- А почему я должна приходить к тебе по первому твоему желанию?
Молчит. Ну, тогда - вперед!
- Вот если бы ты был в состоянии обеспечить семью, чтобы жена не работала…
Не вскинется ли? Нет, проглотил вместе со щами, но насторожился.
- А, впрочем, подчинилась бы и тогда?
Усмехнулся саркастически. Но молчит. Обнаглеть? Ага.
- А так... Лямку быта тяну почти одна, зарплаты у нас с тобой равные, так что ж и подчиняться-то еще буду… в этом?
Поднялся. Подошел к раковине. Моет тарелку. Кажется, вымолвить что-то собирается:
- Не христианский у тебя подход к идее семьи, совсем не христианский.
Во как. Ну, зачем он - о «христианском подходе»? Ведь не получит поддержки… да и молоко как раз... Домыл тарелку. Потоптался. Ушел к себе. Что будет дальше?»
А дальше было всё хуже и хуже, пока… Но нет! Не хочу больше о том, что было, лучше попробую написать о поездке в Коктебель.
«Иду к дому Волошина…» Кажется, у него есть строки о доме: «Мой дом открыт…» Или раскрыт? Может в моём томике оно есть?.. Нету. Ладно, вернусь домой и по Интернету найду. «Но почему во мне - робость? Дворик, его бюст и ни-ко-го! Но вдруг – женщина: «Вам открыть дом?» И уже не робость, а только волнение...» А что еще там видела? Его книги, фотографии Сабашниковой. А ведь у него есть посвящения ей, хорошо бы сюда - хоть одно… Нет, писать о Волошине без его стихотворений не буду, а поэтому… Напишу дома.
- Ах, Линка, ты заставила меня волноваться. Неужели нельзя было раньше?..
- Раньше не получилось, - пританцовывая, с игриво улыбкой она прошла к своей койке, присела: - Прости.
- Всё прощалась и прощалась со своим красавцем, да? - попробовала пошутить.
Но она, всё так же улыбаясь, не ответила, а я, не остыв от чтения дневниковых записок, зачем-то попыталась подсунуть ей свои недавние размышления об Эросе:
- А ведь так, как ты сейчас… улыбаются только счастливые женщины, в которых вспыхивает свет от мужчины, исполнившего один из главных искусов Эроса в его стремлении…
- Ах, отстань. Не хочу знать, исполнил Серёжка, не исполнил хоть один искус Эроса! Просто мне с ним было хорошо…
- Ну да, - не отстала я: - было хорошо потому, что скоро расстанетесь и всё.
- А, может, и не всё, - рассмеялась: - Может, это – только начало, которое...
- Ли-инка… - прервала я и даже пальцем пригрозила: - Учти, начало всегда бывает удивительным и завлекающим, а потом… Кстати, а кем работает Сережа?
- Да он в банке… кредитным менеджером.
- О да, профессия весьма серьёзная. Правда, не знаю, имеет ли отношение к искусам Эроса, но зато денежная.
- Ой, ну пожалуйста, не иронизируй… и не напоминай хотя бы сейчас об этих искусах твоего Эроса!
- Линочка, -
