кровь – и вынуждают уснуть, забыться мёртвым сном, покориться…
Леля распахнула глаза, очнулась. Ноги застыли от холода, а в груди – жар от выпитых трав, что подали ей посреди ночи. Больше не вспоминается ничего, почти ничего… А перед ней, оказывается, не гусли – море с бегущими волнами-струнами.
Она не лежит – стоит. Руки затекли, не чувствуются. Она попыталась размять их, но ощутила их за спиной связанными. За нею – столб, врытый в землю. А море поднимается с приливом и лижет ей холодом ноги. Ногам нестерпимо холодно – а в груди горячо от дурманящих трав.
– Мачеха! – вспомнилось.
Лебединым крылом реют перистые облака над морем – как рукава самовильской сорочки. На мачеху нет ни обиды, ни злобы – на сердце безволие от выпитых трав. А заклятые струны томят душу, кружат голову и душат грудь. Столб за спиною так крепко вкопан – не покачнётся.
– Иоаннушка! – вспыхнуло в голове.
Леля вспомнила: им дали пить горький напиток. Их повели. Иоаннушку – к кумиру Старшей Яги, где с вечера горели костры и кипела вода. А её – на песок под высоким взморьем, на берег, что затопляется приливом.
Леля мотнула головой – перебросила её с плеча на плечо. Волосы облепили лицо. Море подступало. Скоро из пучины поднимется Ящер и проглотит её. Заклятые гусли бренчат и топят в тоске душу. Неужто эта тоска, это вытягивающее жилы смятение – теперь навсегда, на целую вечность? Кажется, змеиные глаза уже блестят из-под воды, из бездны. Или это встаёт солнце. Рассвет. Дурман кружит ей голову, стынут в воде ноги, теряется остаток воли, дух угасает.
Сквозь наваждение слышится то ли прошлое, то ли будущее. Морена кружится в заклятой пляске, плеща лебедиными рукавами. Иоаннушка непонимающе глядит на котлы с кипятком. Море плещется у её колен и взбирается выше. Бренчат яровчатые гусли. Скачут русальцы в масках козлищ, кто-то протягивает маску и Иоаннушке. Где-то раздаётся голос, слышится, как кто-то спрашивает:
– Верно ли, грек, что Карл, король франков, носит сан римского патриция?
Кто-то разрезáл ремни на её руках. Леля опомнилась. Евтихий, знакомый грек, за плечи удерживал её от падения. Она повисла у него на руках, и он перенёс её выше, на скалистую отмель, куда не поднимался прилив. На высоком берегу ждал, опираясь на меч, князь Акамир.
– Акамир, – Леля протянула с нежностью и благодарностью. – Мой спаситель.
С Евтихия струями стекала вода. Щемило сердце. Он придерживал Лелю, и прикосновение к её спине волновало и тревожило. Белые, разметавшиеся по плечам и шее волосы. Плечи, обтянутые тонкой сорочкой. Босые, порозовевшие ноги. Он думал обернуть их плащом, но плаща не было, Евтихий стоял в варварской одежде, а Леля благодарила Акамира.
– Где мой брат, где отец?
– С ними мои люди, – Акамир взглянул на неё. – Не бойся, – и добавил: – Бедная девушка, ne trewozh sebe za otca i bratca. Ja jesm kniazh. Ja da nikto bole.
Леля улыбнулась – как прежде, сжатыми губами, недосказанной полуулыбкой. Акамир в княжеской шапке, с мечом и в лучшей своей одежде держался с ней горделиво. Он – князь, и над склавинией вот-вот взовьётся его знамя…
– Зверь! Ящер из моря! – закричала Леля, обернувшись и показывая на восход.
Евтихий резко повернулся, а князь лишь поднял голову. Ничего не было. Гремели заклятые гусли, и в такт им Леля то расширяла, то прикрывала глаза. Акамир обеспокоено водил головой. Ещё миг, и он против воли тоже увидит в волнах морского Ящера. Евтихий ухватил Лелю повыше локтя:
– Стой, Леля, стой. Не слушай гусли! Выгони их из сознания. Ты и теперь что-то видишь посреди моря?
Леля, округлив глаза, кивнула и подняла руку, указывая:
– Вот зверь. Он как змей, которого убил отец, – Леля вскрикнула: – У него и рана на голове от меча!
– Рана от меча? – выкрикнул Евтихий, сознательно не глядя в море, стоя к нему спиной и заслоняя обзор Леле.
Ещё пол мгновения, и Ящера непременно увидит князь Акамир. Он верит волхвам, а значит сам же усилит наваждение и откроется навстречу тому, что лезет теперь из бездны.
– Победи его, Елена! – Евтихий велел, зовя её христианским именем. – Верою, словом, крестом, что ты носила, светом, что у тебя в сердце – победи его!
– Сги-и-инь! – в крике изогнулась Леля. – Сги-и-инь!
Запел княжеский рог. Акамир вскинулся. Соперничая с рогом, громче зазвенели гусли. Турий рог заглушил их своим рёвом, но трубачу не хватило воздуха. Звон гуслей врывался в промежутки, в которые трубач вдыхал и собирался с силой. Заклятые струны всё пели и пели, а потому море вздымалось выше и выше. Взметались волны, они колебались как струны, кем-то перебираемые и гонимые с морской глади на берег.
В склавинии поднялось знамя Акамира. Вооружённые люди высыпали на берег. Кто-то затаптывал костёр перед идолом Велеса-Ящера.
– Это твой отец, Леля, а с ним мои воины, – Акамир вытянул меч из ножен. – Сейчас мы уведём твоего братика, потерпи. Ну что, грек? – бросил он походя. – Верно ли, что франкский король Карл носит сан римского патриция? – он засмеялся.
Кажется, люди князя не опрокинули русальцев, а только оттеснили к развалинам Иолка и дороге на север. Всё шло не так, как задумывалось. Русальцы дали отпор княжеским людям. Крики, шум, сполохи огня и дым – кто-то повалил в костёр кипящие котлы. Рослый и худой славянин в одиночку отбивался мечом от двух русальцев. Леля узнала отца и бросилась к нему в самую гущу:
– Отец! Отец, берегись, – её заслонили.
Знамя Акамира наступало, но русальцев попросту выпускали. Их всего лишь выдавили из склавинии на дорогу. Евтихий с досадой оскалился. Зря это, зря! Ложная победа – сделано всё, чтобы упустить волхва и его русальцев.
Померещилось, что Леля с братом мелькнули за чужими спинами и пропали. Кажется, скользнула вдоль затоптанных костров Морена. Русальцы уходили. Вон – на северной дороге сам Кощ Трипетович, он далеко, он в безопасности, вот выхватил из-под холстины огромные гусли, полыхнувшие золотым огнём…
Гром. Волхв ударил по басовым струнам… Под Евтихием заколебалась скала. Что-то полыхнуло в воздухе. Люди шарахнулись и рассыплись в разные стороны. Завизжали и заголосили склавинские женщины.
Посреди пустого поля осталась стоять в полный рост каменная человеческая фигура, кое-где затянутая сизоватым мхом.
20.
«Обёрнýли де Михайлушка да серым камушком,
Не видать Михайлушку да света белого,
И лежать ёмý-то здесь да веки-пóвеки,
Сами бó уехали да во чистó полё…»
(Старая былина о Михайле Потыке)
Князь Акамир был бледен. Он силился не смотреть на каменную статую – было страшно. Зачем-то он, не переставая, говорил и говорил Евтихию, точно оправдывался:
– Ну, не мог же я, – у Акамира сел голос, – не мог же я погнаться за русальцами всей дружиной…
Посреди поля камнем застыл Михайло Потык. Евтихий медленно обходил его, осторожно ощупывая. Ну, камень же, чистый камень. Поодаль толпились, боясь подойти, люди. На лицах мужчин – суеверный ужас. Женщины сдавленно голосили. Долговязый и жилистый Потык стал серым, холодным и твёрдым как камень-песчаник. Лицо искажено в гримасе, рука занесена для удара. Но даже меч и измятая одежда – и те как будто из камня.
– Погнаться за русальцами и жрецом я не мог, Евтихий. Народ меня бы не поддержал, – твердил князь Акамир.
Князь прятал лицо в ладонях. Русальцы сбежали, но увели с собой Лелю и Иоаннушку, а Потык не сумел отбить их. Народ видел всё, что случилось, и теперь причитал в страхе:
– Белый же, весь белый... – кто-то обронил по-гречески. – Прямо точёный камень, застыл весь…
Евтихий прислушался.
– Как это – белый? Кто сказал – белый? Он же серый, как… – Евтихий трогал и ощупывал Потыка. – Наваждение… Каждому видится своё… Но ведь ни одного живого места нет, всюду камень!
Акамир на два шага приблизился:
– Грек, ты пойми меня. В моей склавинии я – повелитель. Но погнаться за жрецом всех склавинов – это война против богов. Это вызов всем склавиниям Эллады. Люди меня отвергнут!
Не слушая его, Евтихий заскочил туда, где у камня было лицо, и выкрикнул:
– Михаил! Проснись, Михаил. Не верь заклятью, не подчиняйся, не давай ему над собой власти. Проснись!
Окаменевший Потык не шевелился. На каменном лице – всё та же гримаса боя, а в разрезе глаз – та же боль.
– Михайло, не поддавайся, – упрашивал Евтихий. – Сам не поддашься – и другие вслед за тобой не поверят. Наваждение пропадёт, сгинет.
– Не поймут меня люди – вот эти женщины и не поймут! – твердил князь Акамир, стараясь даже краем глаза не смотреть на Потыка.
Склавинские женщины той порой заново возливали масло и мёд на кострища богов. Там, где угли были ещё горячи, масло в мгновение ока вспыхивало. Женщины с трепетом смотрели на кумиры богинь и запевали обрядовые песни. Искры уносились вверх и тонули в столбе дыма.
– Михаил! – Евтихий ударил Потыка по щеке, боль от удара по камню пронзила руку до локтя. – Ты слышишь меня, ты видишь, ты говоришь. Заклятье не имеет над тобой власти – как же ты это забыл?! – Евтихий с горечью выкрикнул. – Ты же крещёный.
Из княжеского окружения вышли к кострам несколько мужчин. Они оттеснили женщин и стали мстительно затаптывать костёр Ящера-Велеса. На оскал каменного звероящера они предпочитали не оглядываться. Княжеский трубач робко подул в турий рог, видимо, надеялся одной магией одолеть другую.
– Евтихий, выслушай! – Акамир пробовал отвлечь грека. – Я уже приказал сломать идол Ящера. После того, что было, мы не станем чтить Ягора-Велеса. Ты слышишь? – Акамир искал поддержки. – Оставь, грек, Потыка уже не вернёшь…
Евтихий, не слушая, тряс каменного Потыка и что-то говорил ему. По лицу Евтихия струился пот.
– Я сейчас прикажу – ты слышишь меня? – прикажу вместо Ящера, – Акамир прятал глаза, – поставить другого бога, поблагороднее. Не знаю ещё которого – может, Громобоя, владыку молний-перунов ? Но старухи-то всё равно будут чтить Велеса. Даже тайком от меня.
Евтихий схватил окаменевшего Потыка за плечи:
– Где твой крест, князь Михайло? Очнись! – он срывал голос. – Где твой крест?
Ища крестик, он водил рукой по каменному воротнику Потыка. Не находил. Отступил, разглядывая трещинки. Камень-песчаник казался таким, будто простоял здесь века. Мох бежал по складкам окаменевшей одежды. Евтихий сорвал с себя нательный крестик и, путаясь в шнурке, надел его на Потыка.
Отвернулся.
За спиной чувствовался холод камня. Но вдруг человек застонал в голос, Михайло Потык с плачем повалился на землю. Акамир, побледнев больше прежнего, в ужасе отскочил и затеребил вышивки-обереги на сорочке. Потык выл белухой и катался по земле, терзая на щеках бороду и голося во всё горло:
– Они увели-и! Они всё же увели-и их!
К нему бросился Евтихий, склонился, удержал его за плечи и не столько поднял Потыка, сколько усадил на земле. Вокруг метались и суетились люди. Одни в страхе разбежались, другие из любопытства полезли вперёд. Акамир оглядывался на тех и других, тщетно ища трубача с турьим рогом.
– Каменный князь Потык ожил?
Потык вдруг вскочил на ноги.
– Я восемнадцать лет служу тебе – wieroju ta prawdoju! – выкрикивал он Акамиру, путая склавинские слова и греческие. – Ja zh za radi tebia кровь мою проливал, krew liwal, а клятву тебе не порушил. De zh je twoja prawda, княже, где ж твой закон? Зачем моего врага выпустил, князь? De zh je moiy dzetchi, de moi syn ta moia doch, Okamere? Или ты не князь надо мной
