Произведение «Окаменелые сердца, или медуза Горгона, ч. 2 , гл. 12» (страница 5 из 5)
Тип: Произведение
Раздел: По жанрам
Тематика: Повесть
Автор:
Читатели: 161 +1
Дата:

Окаменелые сердца, или медуза Горгона, ч. 2 , гл. 12

Фира же опустила голову и, видимо, плакала или грустила, изредка говоря что-то им. Я прислушался.
  Оказывается, после моего ухода из столовой к Ларисе подошла Настя, которая, как говорила Мария Дмитриевна, неравнодушна ко мне, и оскорбила ее нехорошим словом, потом раскидала по столу ее закуски, заплакала и ушла. Почему она это сделала, какой был для этого повод? Если никакой Горгоны не было и она мне только привиделась, то мой разговор с «нормальной» Ларисой не мог вызвать такой реакции, в общем-то, тихой и спокойной по характеру своему Насти. Значит, здесь было что-то другое… но что? Неужели и Настя видела превращение Ларисы в Горгону?!...  Но если бы она видела это чудище, вряд ли бы у нее хватило смелости подойти к Ларисе и устроить скандал или драку, даже если бы Лариса вновь приняла свой человеческий облик.
  Я двигался по столовой по направлению к сидящим и увидел, что они судорожно вцепились руками в стоящие перед ними тарелки с какой-то снедью и тихо, но жестко твердят про себя: «Мое! Мое! Мое!». Я продолжал приближаться к ним, и, когда подошел совсем близко, седые, бесцветные старики, двое из них на коляске, инвалиды, вразнобой дико заголосили, еще больше вцепившись в свои тарелки и прижимая их к груди, к своему сердцу:
  - Это Мое, Мое, не трогай!!... Убирайся, пошел на …, не цапай, не твое, Мое!!
  Даже Фира, самая добрая и ласковая, визгливо вопила и стонала:
  - Не трогай, не трогай, это все наше, наше, не твое!! Дай нам поесть, мы голодны, нам плохо, плохо!! Ты себе тоже что-нибудь возьми, а нас не трогай, не трогай!!
  Я застыл на месте, как бы в беспамятстве, а в голове билась только одна мысль: я окончательно сошел с ума, надо бежать к врачу, вызывать «Скорую»… Медленно, как во сне, медленными, какими-то нереальными шагами я уходил из столовой, забыв про Ларису, и про порожденное ею Чудовище, и про все-все на свете. Я уже не видел солнечного света, все потемнело, помрачнело вокруг, людей не было видно, и я, словно каким-то чудом, оказался на улице, перед входом в интернат.
  Здесь никого не было, но было солнце и его успокаивающий свет, так что я плюхнулся на первую попавшуюся лавку и судорожно закурил. И только я это сделал, как вдали на дорожке показалась больная Маша, которая, очевидно, совершала свою очередную прогулку, и я опять услышал этот ее сдавленный шепот:
  - Воздуху не хватат, воздуху не хватат… тяжело дышать… тяжело… очень тяжело!...
  Да, теперь я это чувствовал с особенной четкостью и силой: как можно жить здесь дальше… в окружении этой тупой, ужасной действительности эгоизма, которая предстала теперь передо мной в кошмарном, свехъестественном виде, для меня вполне реальном, ощутимом?? Но… не сумасшедший ли я? Почему этот ужас эгоизма вижу только я, один?? В таких нереальных, неестественных образах? Так же в жизни, в этой жизни не бывает!? И тут почему-то на меня нахлынули невыносимые воспоминания о моей безумно загубленной жизни, загубленной именно моим эгоизмом, моей страстью, ради удовлетворения которой я приносил в жертву себя и других. И – результат: я один в Доме престарелых, ни жены, ни детей, ни славы, а душа моя «…могла (по своим талантам и желанию) составить счастье тысячи людей…».  И я стал просить у Бога одного: скорее, как можно безболезненнее уйти от этой, этой проклятой жизни, куда угодно, даже в ад. Не могу больше, не могу, Господи!...
  Солнечный реальный свет, летняя зелень, прогуливающаяся привычно Маша медленно стали успокаивать меня, и понемногу я пришел в себя и вернулся в свою комнату. Как обычно, лег на свою любимую кровать, не переставая думать, и снова закурил. Да, я никогда не смогу ответить себе на эти проклятые вопросы,  в голове все опустело, и она заболела, а от почти непрерывно поглощаемых сигарет забилось сердце и затошнило. Надо было чем-то занять себя, и я обратил внимание на недавно принесенное выстиранное белье из нашей прачечной. Достал список одежды и белья, которых отдавал в стирку, и опять с грустью и раздражением заметил, что носки и платки мне вернули не полностью, а самое главное, прекрасная красная рубашка, подаренная мне еще Тамарой перед отъездом из Каменнограда, исчезла. Раздосадованный, я нашел в вестибюле прачку Глашу, маленькую женщину, с простым, чуть веснушчатым лицом, которая сидела недалеко от своей мойки на стуле и лузгала семечки. Я показал ей список, рассказал о пропавшей одежде, подаренной мне  другом рубашке, на что Глаша, выплевывая семечную шелуху, ответила:
  - А у нас всегда так: мы уходим и двери даже не закрываем.
  - И что, любой заходи и бери, что нравится?
  Она кивнула, продолжая лузгать, а глаза у нее были небесно голубые-голубые, мечтательно отвлеченные, будто задумалась она о своей прошлой или будущей жизни, увидев и почувствовав в ней частичку воплощенной мечты, лелеемой с детства.
  Я рассердился и пошел в мойку. Открыл дверь и увидел ряд стоящих стиральных машин, а вокруг валялось разбросанное тряпье, полотенца, тряпки, носовые платки и носки. Я подошел ближе, пригляделся: среди куч грязного белья попадались хорошие вещи, иногда почти новые мужские и женские брюки, блузки, симпатичные мужские рубашки, но моего ничего не было. Вдруг я заметил странное шевеление, как будто в тряпках двигались мыши или крысы. Я так и застыл, когда увидел, как из кучки носков и платков выбираются две змейки, с черной, поблескивающей чешуей, и, схватив красную тряпку начинают тянуть ее, каждая в свою сторону, ожесточенно шипя и попискивая. Наконец, одной из них удалось выдрать, как я понял, маленький красный женский платок из острых зубок другой, и она, плюхнувшись на пол, быстро заскользила в открытую дверь другой комнаты.
  Я прошел на плохо гнущихся ногах вслед за ней и увидел крупную молодую женщину в очках, сидящую перед особенно большой кучей выстиранного и выглаженного белья на полу. Я показал ей свой список, отметил, что пропало, и сказал, что особенно жалею о красной рубашке, подаренной мне другом. У женщины было несколько удлиненное, невыразительное, как бы плоское лицо, которой будто пряталось в надетые большие роговые очки с толстыми стеклами. Она смотрела на меня спокойно, с выражением своей полной непогрешимости и сказала:
  - У нас иногда пропадают вещи, но это случается редко; вы уверены, что сдавали эту рубашку?
  - Конечно, я все сданные вещи записал на этот листок.
  Она прошлась по ряду стиральных машин, бегло заглядывая через большое овальное стекло внутрь их, осматривая рядом лежащие кучи готового белья.
  - Ничего нет, если бы было, то нашлись бы.
  Я расстроился и уныло спросил:
  - А две пары синих носков и три белых носовых платка не находили?
  - Нет, можете проверить: все лежит перед вами, около машин.
  - А в другой комнате?... – я хотел сказать: - в той, где я видел черных змеек, - но вовремя остановился: как бы меня не приняли за чокнутого.
  - Там еще невыстиранное, грязное белье, впрочем, идите, посмотрите сами.
  Я вернулся в эту комнату, но змейки исчезли, а с ними и исчезли замеченные мною в кучах грязного белья хорошие вещи, по крайней мере, я их не видел. Разворошил кучи, заглянул в нутро каждой машины, но даже что-то похожее на какую-нибудь мою вещь не заметил. Я уже собрался уходить, как вдруг в соседнюю комнату влетела женщина в форменной одежде прачки с кучей тряпья в руках и воскликнула:
  - Варя, привет!!..  Рубашка моя, все!! Нюшка отказалась, конечно, не без моей помощи: я убедила ее, что красный цвет ей не нравится. У ней сын из армии приезжает, она просила у меня чего-нибудь спи….., я ей эту рубашку и принесла. А потом пригляделась, и мне эта рубашка очень понравилась, я стала хаять ее за красный цвет, который только дураки любят, сказала, что ее сын в ней будет на клоуна похож. Она раздумалась и рубашку не взяла, я ей синюю отдала, ну, из хозяйства того старика, пердуна старого, Максимки….
  Прачка в порыве чувств не видела лица очкастой Вари, которая делала ей устрашающие знаки, перекашивая лицо, кивая в мою сторону, наконец, и все лицо ее уродливо исковеркалось, и я вновь увидел перед собой Медузу Горгону. Как в зеркале, ужасные черты Медузы отразились и в ликующей прачке, но звериное ликование делало их еще уродливее, гадливее: из открытого, искривленного рта вылезли хищные клыки, язык, тонкий, раздвоенный и суженные блудливые глаза придавали лицу неимоверно гадливое, коварное выражение алчности и бесстыжей наглости. И змеи, вместо волос, обволокли головы этих двух гадин, причем одна змейка на Вариной голове так и держала во рту маленький женский красный платок.
  Дрожа всем телом, я уже на совсем не гнущихся ногах протолкнул себя рывками между двух чудовищ и, не оглядываясь, пронесся мимо равнодушно лузгающей семечки прачки Глаши к выходу из этого ада. Я даже забыл о сигаретах, а мчался вперед и вперед, пока не оказался на задворках интерната.


Оценка произведения:
Разное:
Реклама
Обсуждение
Комментариев нет
Книга автора
Абдоминально 
 Автор: Олька Черных
Реклама