Надо же! Он всегда запасал продовольствие, приходя в ярость, если жена покупала, как он говорил, какие-то бесполезные тряпки. И надо признать, что упорным трудом своей большой семьи он всё же достиг полного благополучия и независимости! Дом стал полной чашей! А умер всё равно от голода. Его неумолимая судьбина, которой он всегда боялся, всё же одолела его однажды в их долгой и упорной борьбе!
Надо сказать, что в селах ежедневно голодной смертью умирали многие. Так было, но нищие люди хоронить родственников по заведенным обычаям часто были не в состоянии. Потому захоронение и в селе Филиппа было поручено нескольким молодым сельчанам, которых спустя десятилетия моя бабушка в своих рассказах почему-то называла комсомольцами.
Похоронить Филиппа как полагалось, в отдельной могиле и в гробу, о чём умоляла жена, комсомольцы не позволили. По словам моей бабушки, они грубо скинули покойника в общую яму, ежедневно ими заготавливаемую, и, глумясь над некогда богатым, а теперь беззащитным Филиппом, воткнули ему в губы дымящуюся цигарку.
Было же время… Были и соответствующие ему люди…
Но вернусь к Константину, когда-то оставленному своей семьёй на погибель. Он всё-таки выжил, хотя и стал инвалидом.
В тот страшный для него день, едва стемнело, окровавленного мальчика, в ранах которого уже завелись черви, таясь, забрали к себе сердобольные и тоже многодетные соседи. Забрали и выходили.
А когда Константин слегка окреп, он украдкой, опасаясь гнева собственного родителя, вернулся в свою семью. Отец против этого не возражал, но с презрением заметил: «Конюхом тебе не бывать, кони тебя не любят, а чтобы хлеб напрасно не ел, будешь в поле работать! – и добавил, невзирая на ограниченные возможности сына. – Наравне со всеми!»
Позже Константин стал первым в своём селе коммунистом и даже устанавливал в нем советскую власть. А в Отечественную войну он, инвалид, негодный для военной службы, открыл при оккупантах свой хлебный магазин, да еще в самом центре Одессы.
Уже после войны выяснилось, что Константин, как надёжный коммунист, действовал по заданию Одесского обкома партии, тайно снабжая разведывательной информацией и хлебом подпольщиков, наносивших диверсионные удары по оккупантам из катакомб.
10 апреля 1944 года Одесса была освобождена 3-м Украинским фронтом под командованием генерала армии Родиона Яковлевича Малиновского, коренного одессита. А накануне родной брат Константина, три года усердно служивший оккупантам и догадывавшийся о роли Константина в связи с партизанами, поспешно заскочил в его жилище и с помощью своих подельников плашмя вышвырнул Константина со второго этажа. Потом изменники удрали из Одессы вместе с драпавшими из нее немцами и румынами, а Константин долго и тяжело болел, но выжил.
В возрасте трех или четырёх лет ещё застал его живым, но мне почему-то запомнился только перочинный ножик, которым мой дядя Костя выстрогал для меня красивую тросточку, затейливым узором снимая с нее кору, да его чудовищно большие, прямо-таки клоунские ботинки. Через несколько лет, когда я поделился детскими впечатлениями с бабушкой Анастасией, она подтвердила, что ее брат действительно обладал сорок шестым или даже сорок седьмым размером обуви.
И это всё, что осталось в моей памяти от Константина, умершего от многочисленных ран и болезней в середине пятидесятых годов. А ведь судьба ему выпала весьма неординарная, и мне очень обидно почти ничего о ней не знать! В общем, мне жаль этого человека! Он мог бы жить долго, но тогда мужчины обычно жили значительно меньше женщин. Почти всегда. Разве что у богатых жизнь текла по-своему.
Впрочем, я помню еще кое-что, касающееся Константина и женских судеб, в частности, историю жизни его сестры Оксаны.
Бабушка мне как-то рассказывала, что Константин обожал возиться с малышами. Но особенно он любил Оксану, которая была много младше его. Да и Оксане очень нравилось ездить на плечах брата, а он ей никогда не отказывал, бегал с ней быстро, тормозил или разворачивался резко, всё старался напугать неожиданными движениями, но девочка лишь смеялась, представляя себя на своенравной лошадке.
Но однажды она всё же упала… Тяжело упала. Прямо с плеч брата. Правда, тогда ничего страшного, как будто, и не случилось, а испуг и беспокойство у всех быстро прошли.
Потом девочка подросла, и у нее неожиданно для всех открылись удивительные способности к рисованию. И это занятие ей тоже очень нравилось. Она рисовала везде и всюду, на всём подряд, что попадалось под руку – мелом, карандашом, пальцем в глине или на песке! Особенно ей нравилось рисовать портреты, и делала она это с удивительным мастерством. Ее портреты Сталина и Ленина, разумеется, скопированные с тех, которые она видела на стенах, вообще восхищали всех до слёз. Вроде бы выводила только общие контуры, вроде всё делала играючи, но ведь фантастически похожи!
Последствия того случайного падения проявились позже. Уже через многие годы Оксана всё чаще стала вести себя странно, подолгу ни на что не реагируя. Она всюду бродила как лунатик, а ее руки в это время жили самостоятельной жизнью. В таких состояниях растормошить девочку не удавалось. Из-за этого несколько раз она оказывалась на грани гибели, потому в возрасте пятнадцати лет ее забрали в психиатрическую лечебницу. Случилось это еще до войны. Все родичи надеялись на медицинскую помощь, но кто знает, лечили ли тогда Оксану?
Совершенно не понятно, чем это было вызвано, но пациенты той лечебницы при оккупантах всё же выжили, а потом, через много лет после войны, моя мама посещала Оксану, которая когда-то, несмотря на большую разницу в возрасте, была ее любимой старшей подругой. Увы, Оксана никого не узнавала, даже своих врачей.
Она почти полвека прожила в той самой больнице, а когда умерла, то родственников известили об этом с большим опозданием, видимо, по опыту не надеясь, что кто-то из них приедет. И это действительно было не критично, ибо пациентов обычно хоронили силами больницы и за государственный счёт.
Вот такая судьба сложилась у одной из сестёр моей бабушки. Потому получилось, что и Оксана не выполнила свою материнскую миссию, возложенную на нее природой. Разумеется, такое во все времена случалось и со многими женщинами, но в нашей семье за нее сполна отработали другие родные сёстры.
После продолжительного отступления от темы, молнией промелькнувшего в памяти АД, он вернулся к больному вопросу.
«И что же из моего экскурса следует? – задал он себе задачу. – Да, прежде всего, то, что в давние времена родители со своими детьми не особенно-то нянчились, не пасли их, не миндальничали и заставляли работать чуть ли не как взрослых, тем не менее, таких помощников в каждой семье требовалось много, и их рабочие руки никогда не были лишними! Народ увеличивался в своей численности, набирая силу».
Это точно! И у каждого ребёнка были свои и совсем не детские заботы. Например, моя мама Люба, которая оказалась старшим ребёнком у своей матери, с пяти лет взяла на себя все заботы об остальных детях, как говорится, от и до. Потому они ее и в дальнейшем, уже имевшие своих детей, считали своей матерью, прямо-таки обязанной за всеми следить и обо всех заботиться. В общем-то, так всегда и было. А настоящая мать с детьми почти не занималась, у нее были свои большие заботы. Допустим, как я это себе представляю, с многочисленным домашним скотом или приготовлением пищи на всё их большое семейство. Уж не знаю наверняка.
Вот и выходило так, что в сельских условиях детей не «пасли» (в береженый глаз попадает соринка, говорила мне бабушка), но они всегда были под присмотром, да и в безопасности – ведь все в селе знакомые, все «свои» – даже если убегали на речку или в лес.
Но в городе такое невозможно. Мать работает в одном месте, отец в другом, а дети – кто где. В городе с энного этажа вниз уже не крикнешь, нагоняй не дашь, на обед не позовешь… Да и область пребывания детей значительно расширилась. Кто-то сам гуляет, неизвестно где, если не совсем уж кроха, кто-то в школе, кто-то на тренировке или в кино. Ведь в городе мало общесемейных забот – ни огорода, где всем приходится трудиться от зари до зари, ни коровы в хлеву, ни своенравных гусей, которых положено выгуливать, а потом загонять обратно.
Всё в городе иначе! Вот на это «Всё» женщины и среагировали снижением рождаемости. Да теперь у них и самих изменились и жизненные цели, и обязанности, и места их деятельности. Теперь им стало не до детей!
Кстати, мою версию подтверждает похожая ситуация и в «одноэтажной Америке». Раньше в ней при пяти детях семья не то чтобы многодетной не была, она даже полной не считалась. Но подобное семейное благополучие в Соединенных Штатах сохранялось лишь в относительно маленьких и тихих городках или в удаленных окрестностях огромных городов. Да и то, лишь там, где в одноэтажных коттеджах поселялся благополучный средний класс, воспитывая десяток своих детишек. Зато в самом городе у тех же благополучных американцев, если кому-то приходилось в нём поселяться, количество рождений сразу резко уменьшалось. По тем же причинам, видимо, что и у нас.
А ещё однажды мне на глаза попалось удивительное исследование, которое поначалу я посчитал весьма забавным. В нем выявлялась достаточно жесткая зависимость частоты деторождения от этажа проживания. Оказалось-то, чем выше этаж – тем реже на нём появляются новорожденные. Казалось бы, какая связь, а вот же – она имеется! И теперь мне эта зависимость не кажется надуманной. Она действительно существует, если приглядеться.
В частности, я и сам это наблюдал.
В советском Туркменистане, который я когда-то неплохо изучил, во всех сельских туркменских семьях детей было не сосчитать. Почти в каждой больше десяти, если не молодожены, конечно. Причем, в основном, мальчики, поскольку по традиции они составляли особую гордость отцов (девочки сразу после рождения обычно болели и умирали, но это уже другая тема). Однако после обретения некогда советским Туркменистаном, так называемой независимости, русские, ранее проживавшие и работавшие преимущественно в городах, стали в массовом порядке уезжать, а на их место прибывали туркмены, до того работавшие хлопкоробами в аулах. И сразу рождаемость в Туркменистане рухнула! Как говорится, что и следовало доказать!
И что же у меня вышло? Вышло так, будто именно большие города виновны в том, что женщины перестали рожать!
Красиво вышло – виноваты города, и точка!
[justify] Вышло-то, вышло, но я и сам не очень-то верю
