промолчала. И получилось так. Что мама вроде бы действительно не смогла ужиться у нас.
Виноватой сделали меня. А не Аню. А ведь младшей сестре просто захотелось вернуться к своим "Юркам и Шуркам". Именно сагарчинские хохлы были для Ани своими. Зачем надо было продавать отцовскую землянку. Аня могла приехать в город на "стажировку" и одна. Я думаю младшие сознательно провернули это "переселение". Им было тяжело жить в отцовской землянке. И они решили от неё избавиться. Через "переезд" в город. Может отец им по ночам снился. Может совесть мучила. Какая-никакая она у них всё таки должна быть.
Эти двое любимчиков любили оренбургские степи. И не любили Куйбышев на Волге. Они всегда хотели жить среди хохлов-переселенцев. Среди них живут и до сих пор. А я живу среди немцев. И ни о чём не жалею. С западными немцами жить можно. Нo конечно я тоскую по России. По Волге.
Эти двое младшеньких хотели, чтобы в Куйбышеве на Волге я жила по их понятиям. По законам сагарчинских хохлов. И что бы они были во всём главными. Надо мной командовать бесполезно. Потому они всю жизнь давили на меня через маму. "Свои" будут вредить мне до последнего. И особено когда я буду жить в Германии. Я просто не имела права жить лучше чем они. Младшие всегда будут относиться ко мне, как ко второму сорту. Как было заведено с детства. Они всегда первый сорт. А я всегда второй. Но по жизни я шла своей дорогой. Пусть трудной. Но своей. Их "дороги" не подходили мне.
Участь мамы была решена. Пока мама жила у меня в городе, в Сагарчине у неё скопилась пенсия. Вот на эти, и на взятые у нас с Юрой деньги, Аня купит маме крошечную землянку-хибарку. Которая стояла как бы посреди дороги. У всех на виду. Куда сестра подевала деньги от продажи хозяйства и отцовской землянки не известно.
Почти до 80-летнего возраста, до 1998 года, мама будет топить печку в этой землянной хибарке. Будет приносить уголь и выносить золу. Искупаться ей тоже будет не где. Воду мама будет приносить в ведре. Летом для Ани мама будет выращивать уток. Такая жизнь будет называться у Ани "Заботой о маме". Именно так напишет она мне в письме. "О матери теперь заботиться буду я".
Младшая сестра могла посоветоваться со старшими. Но как раз семейного совета боялась Аня больше всего. Ведь я сразу советовала братьям сложиться и купить маме в пригороде небольшой, но настоящий домишко. С водой и с газовым отоплением. Если даже Аня не хотела оставаться жить в городе. Могла ехать в Акбулак к Тане одна. И подбирать там маме какое-нибудь жильё. Пусть не сильно дорогое. Но только не землянку. Можно же было подождать. И всем вместе купить маме достойное жильё.
Ане это было не нужно. На часть денег она купила маме позорную времянку. А остальные как всегда захапала. Младшая сестра поступила так осознанно. Она показала мне раз и навсегда. Что будет так. И не по другому. Аня просто не потянула город. Увязла в конфликтах. Люди не принимали её. Главное она увидела, что хапать здесь ей особо нечего. А она хотела именно хапать.
Потому развернуться сестра могла только среди оренбургских хохлов. Мама ей была всё равно. Только мамина пенсия нет. Старые люди, а особенно пожилые родители, всегда чувствуют судьбу младших детей. Видимо мама чувствовала, что ей надо быть рядом с Аней. Мама видела я никогда не пропаду. Только благодаря маме, Аня выжила со своим мужем распиздяем. Мамина пенсия и государственная бесплатная кормёшка помогли сестре поднять на ноги детей. Я всегда просила маму по телефону. Мама терпи как нибудь. Пусть у неё подрастут дети. Из последних сил, мама, своей сиротской пенсией помогала младшей дочери. Когда её идиот, по своей вине попал в аварию и остался без ноги. Старшему Ване было только шесть лет. А Маше четыре года.
"Я буду заботиться о матери". Не все мы, шестеро. А она ОДНА. Я промолчу. И в этом будет моя главная ВИНА. Но я промолчала и согласилась ради мамы. Зная как любит мама младшую сестру. Аня шантажировали меня всю жизнь. Своим влиянием на мать. Я должна была со всем соглашаться и не вякать. Иначе маме будет только хуже. Но я не могла себе представить, что младшая сестра может настолько РАСЧЕЛОВЕЧИТЬСЯ. Что моя мама будет голодать у Ани. Будет сидеть под замком даже без чая. Маму, слепую, некому будет вывести на улицу подышать свежим воздухом. "Я буду заботиться о матери" прозвучало тогда как приговор. Не только нашей маме. Но и всем нам. Всем шестерым. Нет нам за это никакого прощения.
Тогда в 1986 году младшая сестра фактически обрекла маму на изоляцию. Чаще всего к маме буду приезжать я. Не только в отпуск. Мама очень ждала лето. Радовалась когда к ней надолго приезжала Лена. Лена подрастёт. Уже сама сможет хоть немного помогать маме. Старый и малый. Лена и мама жили очень дружно. Маме нравилась послушная и воспитанная Лена. Мама гордилась своей талантливой внучкой. Символично, что Лена в Сагарчине, как и я когда-то, организовала детей в Агитбригаду. Они пели там для бабушек. Одна участница тех концертов, которая и сейчас живёт в Сагарчине, до сих пор вспоминает об этом.
Единственной семейной фотографии Ломтевых 50 лет. У нас больше нет ни одной. Прошло полвека. Дети Татьяны Ивановны Викаревой и Анны Ивановны Лукиной называют нас фашистами. Но ведь кроме меня, Любовь Ивановны, есть ещё трое. Нина Ивановна. Михаил Иванович. Фёдор Иванович. У всех есть дети. Есть внуки и правнуки. Что, тоже все плохие... Хорошие только акбулакские. С тортами-торсами. Самого доброго человека в нашей семье, старшую сестру, Нину Ивановну, акбулакские затравили уже давно. Если меня эти ДВЕ считали за второй сорт, то Нину они относили к 5-10 сорту. Нина Ивановна живёт всего в 50 километрах от них.
Но они не общаются со старшей сестрой. Она по их мнению "неправильная". Нину, эти ДВЕ приглашают только на похороны. Нина стала единственной молчаливой свидетельницей похорон мамы. Стала единственной, которая прочитала свидетельство о смерти мамы. Я просила у Анны Ивановны прислать мне копию этого свидетельства. Мне было отказано. Ведь в заключении о смерти чётко указано, что мама умерла от истощения. Нина рассказала мне как по нищенски похоронили маму эти ДВЕ.
Эти "правильные" из Акбулака, оградили маму от всякого общения не только с нами, детьми и внуками. А вообще с людьми. К маме никто никогда не приходил. Младшей сестре не нужно было, что бы люди видели её "заботливый уход". Mама жила как в заключении. Конечно ей хотелось видеть всех своих детей и внуков. Ведь это итог её жизни. Но эти ДВЕ не хотели таких встреч. Потому что, выражаясь словами известного советского классика, их "жег позор за подленькое прошлое". А все мы были свидетелями. Если их прошлое было подленьким, то настоящее просто ПОДЛЮЩИМ.
Какими бы не были времена, нужно оставаться людьми. Этому, как мог, учил нас отец. А цель жизни двух моих сестёр, побольше нагрести. Они гордятся этим как достижением. Я не понимаю это. Ну что за достижение, кормиться про садике. Построить халупу на береги реки Вшивка.
Именно так, ВШИВКА, называется мутная речушка в Акбулаке. Собственно это и не речушка вовсе. Речушкой Вшивка была раньше. Потом пересохла. Сегодня Вшивка представляет собой несколько небольших отдельных луж. Не соединённых между собой. Аня выстроила свой дом на самой окраине степного посёлка. На курмыше. У этого курмыша даже есть название. Переулок Маячный 2. Именно на этот адрес посылала я посылки для мамы. Домов в этом проулке было всего два. Анин и её свекрови. Мои акбулакские сёстры живут рядом с родителями своих мужей. С чужими. Своих они гонят.
Моя младшая сестра, Анна Ивановна Лукина, позволила себе так "заботиться" о маме с молчаливого согласия другой моей сестры. Татьяна Ивановна Викарева в те годы занимала должность главы Акбулакской администрации. То есть жила не бедно. Она же знала, что мама сидит у Ани под замком. Слепая. Без ухода. Без еды. И даже без чая. Дочь Татьяны Ивановны, как и моя сестра, знала что её родная бабушка сидит взаперти. Безо всякого общения с людьми.
Эту знаменитую акбулакскую „воспитательницу“, любительницу мужских половых членов из торта, я называю в своей книге Землячка-Конопачка. По мужу она Конопак Светлана Геннадьевна. В ней есть что-то от российской революционерки Землячки. Той самой Розалии Самойловны Землячки, истеричной "фурии особо жестокого красного террора" против русских офицеров в Крыму. Её образ показан в фильме Никиты Михалкова „Солнечный удар“.
Акбулакская Землячка-Конопачка конечно намного мельче. Намного тупее. Розалия Самойловна бегала с револьвером, а Конопачка носится со сладким шоколадным мужским половым членом. Но похоже, что эта воспительница, в определённых условиях, тоже может одеть на себя кожанку и взять в руки маузер. Злое безразличие, отсутствие духовности и совести, распущенность, вседозволенность, читается во взгляде и поросячьих глазках потенциальной комиссарши.
Землячка-Конопачка постит фотографии, на которых она в церкви. Одной и той же рукой она и молится... и держится за мужской половой член, и не важно что это торт. То что в руках у Конопачки бисквитно-шоколадный хуй. Символично. Дочь Тани перекинула через хуй всю семью Ломтевых. Неадекватная толстожопая колхозница взяла на себя роль СУДЬИ. Я знаю кто виноват. Заявила эта интриганка.
И зачистка семьи началась. Землячка-Конопачка рассорила нас всех окончательно. Благодаря этому ничтожеству у большой семьи Ломтевых никогда не будет семейной фотографии. О которой мечтал наш отец. Конечно любительница бисквитно-шоколадных хуёв была лишь исполнительницей. Что она может знать. Основные события в нашей семье произошли задолго до её рождения.
Я провела эту параллель с киявлянкой Розалией Самойловной не случайно. В оренбургских степях проживает немало потенциальных Розалий Самойловных. Ведь первая волна украинских переселенцев хлынула туда именно в годы гражданской войны. Эти переселенцы, по духу, являлись боевыми соратниками Розалий Самойловных. Переселенцы первой волны формировали "элитные" сагарчинские кланы.
Кто убил больше, тот и считался самым лучшим. Cчитался самым пламенным борцом революции. Красная Октябрьская революция Розалий
