— Знаешь… это очень пугающе… очень страшно. И я… совсем по другому представляла всё это. Я представляла, что когда я совсем вырасту, я смогу отправиться в путешествие. Совсем как ты! Увидеть другие места. Увидеть множество закатов, таких же красивых как этот, но в других местах. Познакомиться с человеческой и другими расами и может быть, подобно тебе, найти Лучшего Друга, но знаешь? Это оказалось совсем не так просто и не так легко, как мне казалось. Я… делала ужасные вещи. Жуткие. Пугающие. Когда… Когда становится очень темно и страшно и… хочется кушать и… Но ещё сильнее хочется выжить и… — Ахана замирает, на мгновение, на краткий миг в котором её голос замолкает, лишившись остатка сил прежде чем найти ещё и ещё в глубинах самой себя, — Когда теряешь кого-то — не можешь помочь, сколько бы ни пытался, не можешь! И кажется, что рассвет никогда не наступит и… Но, знаешь? В этом путешествии я повстречала очень интересных существ. Они… Они такие необычные. Такие смелые. И мне очень нравится быть с ними рядом. Хотя мне… Мне бы… Ну в общем, пап… Как-то так. Мне бы очень хотелось быть сильнее чем есть. Мне кажется я бы могла помочь им. Быть полезнее.
Голос Аханы подобен движению волн. Мысли набегают на берег и разбиваются брызгами или спотыкаются о своих сестёр следующих за ними прежде чем затихнуть, мерно уступая место следующим.
Эоган вздыхает. Тучи приближаются, загораживая солнце, а небо стремительно смурнеет, окрашивая воды в серое. Голос отца не вызывает того тепла и восторга, на который она рассчитывала.
— Но разве ты использовала Всё доступное? Ты знаешь, ты могла им помочь. Как тому мальчику на площади. Я знаю, ты видела паука. Опять видела паука.
Как он узнал? Встревоженно, девушка отрывается от созерцания туч, переводя взгляд на отца. Оба застывают на месте. Он выглядит гораздо старше, чем она помнила. Его волосы поседели, лишившись своего неповторимого блеска. А ещё он знает про паука! И про мальчика, которому она отдала всю бесценную целительную микстуру.
Она ему не поможет — раздаётся бесцветный голос отца. Страх до боли сжимает сердце, пока изо всех сил она вглядывается в лицо мужчины, снизу вверх. Ожидает когда наконец папа посмотрит на неё.
— Но ты ведь знаешь? - Иногда только яд является целительным средством. И у тебя, дочь моя, предостаточно этого яда. Ты знаешь о чём я говорю. Разве им не стоит воспользоваться? По-твоему спасённая жизнь того не стоит?
Болезненные слова срываются с губ Эогана, застигнув Ахану совершенно беззащитной. Игнорируя слабые возражения, затихающие среди шума портящейся погоды, мужчина бросает в неё эти злые слова, продолжая мрачно созерцать пустоту, прежде чем его взгляд пронзает её.
— Они нуждались в тебе. Только ты могла им помочь. Только ты!
Она слышит. Не слова этого безумного старика, прикидывающегося её отцом, отцом который был средоточием доброты и благодушия, а крик. Пронзительный крик со стороны воды. Штормовые волны с каждой минутой поднимаются всё выше и чья-то маленькая фигурка виднеется там, за очередным валом темнеющей воды.
***
Передо мной покоится чёрный обелиск. Всё как в тот раз, когда я впервые увидел его: вонзаясь в небо точёной иглой поглощающей свет непомерно яркого солнца он нависает надо мной, изящный столп немыслимых размеров. Бросая вызов времени, приносящему разрушение и старость, он казался аномалией, бельмом на глазу безграничных песчаных просторов, устлавших мир барханами, покуда хватало глаз. С безупречной обсидиановой поверхности соскакивает пантера, доселе надёжно сокрытая собственной чернотой. Одаривая меня ленивым взглядом Акаша ныряет за песчаный вал, привычно уводя за собой не сказав ни слова.
Я был здесь однажды. Был здесь в своей реальной, самой что ни на есть настоящей, буквальной жизни. Если копаться в прошлом людей в поисках точек отсчёта, это место могло считаться источником драмы, началом трагедии, расставанием с юностью или началом долгого, мучительно долгого, долгого и мучительного, пусть и славного пути. Мысли сползают вдоль дюн… давай-ка ещё раз.
Путешествие определяется его концом, финалом до сих пор мне неизвестным. Побывав здесь однажды я возвращался сюда ментально и духовно ещё десятки, а может сотни раз, уже не сосчитать. Иногда даже по собственному желанию. Что ж, ещё одно вымышленное утаптывание песков памяти мне точно не навредит.
Пантера идёт впереди, оставляя едва заметные отпечатки когтистых лап на поджаренной поверхности моей родины. Акаша намеренно идёт медленно, не заставляя
“жалкого человечка нелепо трясти брюхом”
в попытке нагнать её. Иногда мне удаётся наступить ровно в середину её следа, прежде чем благоухающей ветер стирает отпечаток с лица пустыни. Мы идём долго, бесконечное количество времени ступаем практически бок о бок, как делали мучительное количество раз. Акаша любит шутить. Шутка это когда я теряю бдительность и подскакиваю по её вине, поэтому старт разговора приурочен к моменту, когда сознание едва-едва балансирует на грани забытия, размеренно покачиваясь в потоке. Голос кровавой пантеры раздётся во мне, а может и снаружи - я перестал разбираться в этом очень давно, а какое-либо значение эта мысль потеряла и того раньше. Всё как всегда, - она говорит, а я слегка ухмыляюсь её вальяжному самодовольному тону.
“Ничего не меняется.”
“Песок.”
“Небо.”
“Ты.”
“Всё такой же каким и был в Этот день.”
Задержавшись на месте я чувствую нестерпимый жар исходящий от раскалённого песка, накопившийся за день стремившийся мимо нас к своему окончанию. Мою попутчицу такая жара совсем не беспокоит. Она права. Всё так. Но, думается мне, именно поэтому мы и общаемся так давно, так долго - благодаря неизменности смертной букашки, единожды завладевшей вниманием потусторонней хищницы.
Акаша поднимает голову заглядывая в мои глаза - странный жест, излишний, ненужный, человеческий жест. Улыбается одной своей душой, если таковая вообще имеется у таких как она. По крайней мере я это Так чувствую.
“Да.”
“Но то что ты сделал, то как расправился с Ним, с этим ползучим гадом…”
“Это ещё немного нас сблизило.”
Хах. Значит сегодня тот знаменательный день, когда Акаша в очередной раз не перестала твердить мне очевидное. Всё верно. Новизна в том, что теперь я не боюсь такой близости. Мои мысли остались моими и несомненно ощущая смежное присутствие кровожадной попутчицы я наиболее остро чувствую где заканчивается моё существо и начинаются чужие мысли и желания. Крохотная помойная крыса выползла на свет мира и больше не боялась потерять себя посреди безграничной сущности Той Что Зовёт Себя Акаша. О… а эта мысль её немало позабавила!
“Моё, твоё, наше…”
“…не приписываешь ли ты Мне, кровь на Твоих руках?”
Может быть. Может быть так и было раньше. Отбросить из моей скромной жизни её довлеющее присутствие и воодушевляющую силу и кто знает? Вечный скандалист Джар’Ра вполне мог вырасти куда более кротким и уже не бросался бы в пекло очертя голову, ныряя в дебри из которых может выползти только дьявол или святой. Но… к чему размышлять о непоправимом, верно? Куда интереснее происходящее вокруг нас. Прямо сейчас я действительно чувствую кровь на своих руках. Тягучая, густая масса. Пальцы, ладони и вверх по самые локти. Всё перемазано вязкой краснеющей жидкостью. Уставая жариться на песчаной сковородке стоя, я усаживаюсь на землю и скрещиваю ноги - всё лучше, чем пытаться найти ключ к очередному многозначительному уроку. Ответ придёт сам, если только истина не лишится своего значения раньше. Рубиновые бусины стекают на песок и жадно поглощаются пустыней.
“Охота за ползучим ничтожеством начинается.”
“Ты готов?”
“Давай я лучше спрошу ещё раз.”
“На Что Ты Готов, Ради Обретения Собственной Значимости?”
Вопросы она задаёт мне, как же. Акаша прекрасно знает ответ. Именно этот ответ привёл её ко мне. Она даёт мне шанс отличиться. Наблюдает. Хихикает, глядя как безродный босяк стремится сравняться в блистательности с солнцем, в надежде быть замеченным. Я хочу от других того же внимания, которое подарила мне она. Тело огромной пантеры вьётся вокруг, приходится подняться, чтобы движение огромной хищницы не повалило меня. Неуловимые, опасные движения. Я едва замечаю хвост, неустанно мелькающий где-то на самой границе зрения. Акаша исчезает. Песок начинает неистово содрогаться.
***
Возвращение в Айсхилл получилось получилось у него не с первого раза, этому предшествовали мельтешение судьбы и неудачные репетиции, но всё равно приятно, когда всё наконец происходит - Персиваль Вернулся Домой. Там всё как раньше: гордые стены, уютный холл, ярко растопленный камин. В небольшой комнатке на полу сидит до боли
