Предисловие: Новелла третья
1
Ветер и дождь одновременно, с преступным умыслом, по предварительному сговору, набросились на короткое, изнуряюще пёстрое, беспомощно хрупкое бабье лето, изнасиловали, избили, нанесли травмы, не совместимые с жизнью. Дачники, не успевшие по сухой погоде выкопать картошку у себя на участках, разочарованно вздохнули. Но и смиренно, конечно.
- Поясните суду, - рассердились дачницы.
- Ничо не сделаешь, - пояснили своим жёнам те из дачников, кто повежливей, и заварили себе и им чай со смородиновым листом.
- А **ли делать? – сказали грубияны, расплёскивая водку по стопарикам и втыкая вилку в пельмень, каждый в свой, солидарно, дружелюбно и оживлённо.
Листвяной сарафан, тихо шелестевший, жёлтый, с беспорядочным включением красных пятен, дождь и ветер в ходе изнасилования сорвали с кустов и деревьев и с особым цинизмом втоптали в жидкую грязь, взявшуюся будто бы ниоткуда и затопившую город тонким слякотным слоем. Единственным украшением обнаженных, моментально потемневших веток стали мелкие капли дождевой воды. В них отражался город, но никто в эти отражения не всматривался.
Узкий газон, прямоугольно окружавший стоянку перед зданием прокуратуры, за два дня превратился из цветущего палисадника в чёрное месиво мокрой земли и органических останков, не поддающихся идентификации.
Стажер Людмила, не успевшая пока стать следователем Людмилой Сергеевной, смотрела на молчавшего Борю с обожанием ненависти.
Рабочий день начинался с того, что он десять минут молча сидел, уставясь невидящим взглядом в пространство. В дневнике, в который Людмиле велено было записывать всё, замеченное на месте преступления, любую мелочь и всякое следственное действие, он исправно писала каждое утро: 8. 00 – 8. 10 – минута молчания.
Двух вещей она никак не могла понять. Два года он ждал, чтоб его жена, которая даже и не жена ему вовсе, согласилась уехать с ним вместе. Он что, не мог ещё два года подождать? Или три. Или пять. И второе – как можно такого мужика бросить? Дура она, наверно, эта его жена, которая даже и не жена.
Хотя, конечно, Людмила знала то и так, что и как рассказал ей Вадим, который тоже наверняка многого не знал. Получалось, у неё имелись только показания с чужих слов.
И да, ещё третье. Почему-то Борис Леонидович считал, что жить тут невозможно уже сейчас, а дальше станет ещё хуже. Хотя видно же было любому, что уже сейчас хорошо, а скоро станет ещё лучше.
Про четвёртое нельзя было сказать, что оно непонятное, можно было сказать, что неприятное. Или приятное – это как было смотреть. Когда Борис Леонидович кривил в улыбке губы, у неё, у Людмилы, низ живота теплел. Иногда до горячего. Прямо таки вскипал, и хорошо, что булькать не начинал. Неприятность была приятная, но всё-таки неприятность. Виду она не показывала. По крайней мере, старалась не показывать. Получалось у неё это или нет, точно знать она не могла. Спрашивать было не у кого.
А ощущение, будто её теперешний начальник и наставник всё насквозь видит и понимает, преследовало неотступно.
2
Котлован рыли под грядущую счастливую жизнь состоятельных граждан, которые стремительно расплодились примерно на таком же пустом месте, на каком зарычали экскаваторы, вгрызаясь в глинистый грунт.
Предполагалось в итоге построить целый замкнутый жилой комплекс со всеми мыслимыми дорогими удобствами, по бассейн включительно. С магазинами. С детскими площадками. Со взрослой спортплощадкой и хоккейным кортом. С видами, в конце концов: на восток – восход и панорама города, на запад – закат над сосновым лесом, который отсюда казался бесконечным. Хотя и не был.
Цветастые глянцевые рекламные проспекты, на которых будущее счастье представлялось уже свершившимся, напечатали заранее. Предполагаемое счастье включало в себя просторные квартиры, изобильные магазины и подземную, в три уровня, стоянку, на которой угнездились предполагаемые мерседесы, лексусы и даже что-то почти фантастическое, похожее то ли на феррари, то ли на мазератти. На детской площадке в девственно чистой песочнице уже как будто бы ковырялись совками в песке невинные дети, будущие грабители, насильники, убийцы-рецидивисты, и две богоматери, непорочно зачавшие ещё до того, как начали совокупляться с мужьями, надзирали за ними, счастливые, безмятежные.
Там много чего было, но всё стремительно кончило жизнь в макулатуре.
Обидно, конечно.
Сначала на глинистом дне котлована, куда уже даже начали укладывать бетонные плиты, появилась невесть откуда взявшаяся сырость. Потом, медленно, но неотвратимо, сырость превратилась в хлюпающую, сначала светло-жёлтую, с виду даже приветливую, а потом зловещую тёмно-коричневую жижу. Фирма, отвечавшая за геологические изыскания, вывалила ворох документов и заключений, содержавших, в числе прочего, спутниковые снимки дистанционного зондирования. Ничто в них не предвещало. Прочная скальная порода. Здоровая основа. Великая сушь, национальная идея, гуманизм в чистом, как стерильные дети в стерильной песочнице, виде.
Пока строители ругались с изыскателями, тёмно-коричневая жижа потихоньку наращивала скорость и покрыла бетонные плиты, которые успели уложить на дно. Стройку забросили. Убытки списали. Заявления в суды друг на друга подали. Технику увезли, часть бетонных плит забрали, часть, окрошившихся по краям и расколотых, оставили. На месте несостоявшейся счастливой жизни образовалось что-то вроде озера с мутно-жёлтой, с коричневым оттенком, водой.
Правда, обида на жизнь у инвесторов осталась – один землеотвод сколько стоил. Кто-то предложил почистить котлован и соорудить вокруг него зону отдыха с тенистыми аллеями. И чтобы платный вход и въезд. Чтобы всё платное. Но быстро от этого проекта отказались. Нужны были бы насосы, фильтры, всё импортное, дорогое, требующее обслуживания, прибыль в итоге была бы минимальной, если бы вообще была.
В результате всех неприятностей и усилий зона отдыха вокруг котлована организовалась стихийно и бесплатно. К глинистым берегам и поломанным бетонным плитам потянулась продвинутая молодёжь со шприцами, самокрутками, тюбиками клея «Момент», с кальянами, сварганенными из пустых пластиковых бутылок из-под Кока-Колы. Стали собираться и взрослые, совсем не продвинутые небритые дядьки со старомодными бутылками водки и разовыми бумажными стаканчиками, знаком пусть и небольшого, но всё же прогресса. Жизнь имеет свойство пробиваться везде, где только может. Местному райотделу пришлось увеличить количество патрулей, потому что пробившаяся жизнь нуждалась в регуляции.
3
Смерть притягивает. И не только прокуратуру. Пока распухший, раздувшийся до размеров небольшого цеппелина, ровно покрытый жёлто-коричневой слизью труп вынимали из котлована, граждан в стихийную зону отдыха не пускали и они толпились у бело-красной ленты, кое-как натянутой на вколоченных в глину кусках арматуры.
Он всплыл во второй половине августа, местный бархатный сезон, когда ещё тепло, но уже не жарко, когда в оставшиеся дни школьных каникул молодёжь торопится надышаться воздухом свободы – сунуть голову в полиэтиленовый пакет с выдавленным туда клеем «Момент», или, у кого родители чуть побогаче, засмолить косяк. У отпрысков богатых семей мелкие пакеты с герычем, чайные ложки в карманах фирменных ветровок, зажигалки «Зиппо», шприцы. Поизносившиеся пожилые работяги в конце августа тоже спешат отдохнуть на берегу водоёма – налить, выпить, макнуть тугие стрелы зелёного лука в крупную соль, похрустеть этой чудесной, полезной для уставшего организма закусью и замереть: остановись, мгновенье, ты прекрасно.
И тут вдруг на тебе. Нашёл время всплывать.
Такие дела Боря не любил. Терпеть не мог. Ненавидел. В них не было возможности просто посмотреть, подумать, понять. Наоборот, надо было стаптывать подошвы, нарезать круги в потёмках, опрашивать людей. Из ста опрошенных, как правило, ни один ничего не знал, не видел, не состоял и не привлекался. Последнее, впрочем, неверно. Процентов от тридцати до пятидесяти привлекались, чалились на шконке, и задержать их, просто чтобы побыстрей закрыть дело, можно было бы легко, непринуждённо, соблазнительно. Около половины из привлекавшихся были бы не против вернуться к привычному образу жизни. Тоска.
Из толпившихся у красно-белой ленты подростков тоже можно было выбрать любого или почти любого. У кого родители солидные чиновники, тех нет, нельзя. А у кого предки попроще, тех пожалуйста - задержать, дождаться, когда начнётся ломка, и предложить дозу в обмен на чистосердечное признание. И всё – закрыть дело. Некоторых технических трудностей, правда, не избежать – следственный эксперимент и всё такое. Но по той же технологии легко было бы их разрешить. Не особо трудные трудности. Да и что человек может вспомнить, если был под кайфом?
Добровольцы на роль убийцы есть? Шаг вперёд!
Не просто тоска, просто тощища.
Единственное, о чём подумал Боря ещё тогда, в августе, наблюдая с каким неудовольствием пожарные, которым велено было не тыкать в утопленника баграми, подтягивают к берегу труп, это о том, что жертва не из тех, кто привык привольно отдыхать у котлована. Явно совсем уже не подросток, но и не из оборванцев. Видно было, что, хоть несколько пуговиц на сорочке, предположительно белой, оторвались, сама она не расползлась по швам. И брючный ремень не лопнул, и штанины выдержали напор раздувшейся плоти.
Особого толку от Бориного присутствия у котлована не было. Накричать на пожарных, подписать направление в судмедэкспертизу – и всё. Ну, ещё, может быть, поскорбеть слегка. О себе, не о жертве. О свалившемся – вернее, всплывшем – деле, без которого и так дел хватало.
4
- Я принёс вам, господа, пренеприятное известие, - Боря очнулся от созерцания прошлого месячной давности и посмотрел на коллег.
Справа от него и от двери скучала за старым письменным столом, на скромном жёстком кресле секретарши мелкого начальства, стажер Людмила. Ни нового стола для неё не нашлось, ни мягкого директорского кресла, и посадили её у самой двери – мол, знай своё место. Вадя, чей стол, буковый, настоящий, внушавший почтение, стоял напротив Бориного, вздымал пышные пшеничные брови над ворохом бумаг, в основном это были заполненные бланки, и что-то сердитое бормотал себе под нос.
- Но начнём с хорошего, - Боря скривил губы в подобии улыбки. – Коля Никонов закрывает дело об убийстве старухи в частном доме на Амундсена. Сам раскрутил. К вечеру он должен закончить с бумагами, и ты, Вадя, посмотри их, пожалуйста. Мне, честно сказать, исправлять за ним надоело. Давно причём.
- Вот, - то ли торжественно, то ли осуждающе, Людмила тряхнула шапкой каштановых волос, чуть-чуть подвитых и тщательно причёсанных. – А вы его болваном обзывали. А он сам дело раскрыл.
- Я и теперь его болваном обзываю, - вздохнул Боря. – За такими, как Коля, будущее. По крайней мере, ближайшее. Я велел ему искать внучку-наркоманку. И он её добросовестно нашёл. Скажи я ему искать пожилого сантехника, или даже трёх пожилых сантехников, он тоже нашёл бы. И они, деться некуда, признались бы. В убийстве по мотивам личной неприязни. Или из
|
