то, скорее всего, решила остаться. Почему бы и нет? Ей даже не обязательно выходить на улицу, по крайней мере – первое время. А дома ей ничего не угрожает. Если, конечно, к нему не придут с обыском. А если придут? Нет, она не останется… К тому же, удержать Инну в четырех стенах – то же самое, что попробовать запереть шаровую молнию, – взрыв неизбежен.
Он открыл дверь.
– Пашенька, это ты? – Инна была дома. Павел заглянул в ванную. Инна стояла перед зеркалом и подкрашивала ресницы.
– Они у тебя и так длинные.
– Надо же чем-то занять время. – Она чмокнула его в щеку. Опять сестринский поцелуй! – Я так рада, что ты пришел, правда-правда. Через десять минут я должна убегать. Договорилась с подружкой, что поживу у нее какое-то время, и она меня встречает в метро. Мне так хотелось, чтобы ты меня проводил.
– А мне совсем не хочется тебя провожать. – Он попытался ее обнять. – Почему бы тебе ни пожить здесь это «какое-то время»?
– Сам знаешь. – Она проскользнула у него под рукой. – Но я тебе буду звонить. Напои меня чаем. Или лучше не надо. Давай просто посидим на дорожку.
Инна присела на край кровати, он в кресло.
– К тебе сложно привыкнуть, – сказал Павел, – но я по тебе буду скучать.
– Нет, – она покачала головой, – не просто скучать! И я по тебе тоже. Пора!
Она вскочила, словно распрямилась пружинка. Внутренне она уже перелистнула страницу, жизнь менялась, и ей было интересно, что её ждет впереди. Павел почувствовал, что он остался на той, закрытой странице, и ему стало досадно.
– Ты снова играешь, – сказал он. – Роль подпольщицы тебя вдохновляет. Странно, еще недавно ты ей тяготилась.
– Разве? – Перед тем, как выйти, Инна бросила на себя оценивающий взгляд в зеркало и, видимо, осталась довольна. Лифт, натужно урча, спустил их на первый этаж.
– Знаешь, – она сочла-таки нужным кое-что объяснить, – человек боится того, что ещё не случилось. После можно, конечно, плакать и рвать на себе волосы, но я предпочитаю принять новую реальность такой, какова она есть.
Павел ждал продолжения, но продолжения не было. День был по-летнему тёплый. Инна сняла берет и убрала его в сумочку. Она по-кошачьи щурилась на солнышко и, казалось, вот-вот должна замурлыкать. Но на ходу мурлыкать среди кошек как-то не принято, и она снова заговорила.
– Странно, конечно, – вокруг случилось столько плохого, а у меня в душе – покой и даже умиротворённость. Нет, боль также есть, только она глубоко внутри, словно в защитный кокон спрятана. Слишком много боли. Если её выпускать по чуть-чуть, она будет энергетически подпитывать жизнь, давать силы, когда надо будет на что-то решаться, а впусти её в себя всю сразу – сметёт и раздавит, оставит лишь ни на что не годную оболочку, уныло плывущую по течению. Я знаю, что мне следует делать. Редкий случай. Я знаю, что ты меня любишь. Ты – это мой тыл. Тылы защищены, цель ясна – такова арифметика вдохновения. Кажется, всё объяснила…
– И какая же цель? – спросил Павел.
– Уцелеть. Сохранить вирус здравомыслия и неприятия новой действительности. Передать его другим. Организовать миниэпидемию. Сохранить заповедную зону свободы внутри наступающего мирового порядка.
Они вышли к метро. Она остановилась и повернулась к нему.
– Дальше я одна, хорошо? Подружка ждет меня внизу. Я не хочу, чтобы она видела тебя, а ты – её. Пусть все ниточки сейчас оборвутся. Я всё равно к тебе вернусь, больше мне возвращаться не к кому. До свиданья.
Она поцеловала его и, не оглядываясь, побежала к метро. Вот она уже на середине улицы. Вот на той стороне. Вот сверкнула дверь, и он больше её не видит. И никогда не увидит?
Павел перешел на другую сторону – охотник, идущий по следу зверя, – и прислонился к дереву в тени какого-то киоска, так, чтобы видеть выход и не бросаться в глаза. Он ждал и не знал, хочет ли дождаться. Прошло пять минут, потом еще пять – всего десять. Ни о чем не хотелось думать. Время замедлилось. Стрелки в часах обленились. Сколько раз надо посмотреть на часы, чтобы секундная стрелка сделала круг, а это значит, что прошла ещё минута – всего одна минута. Он пообещал себе, что ждёт еще пять минут и уходит. Когда прошли эти пять, он добавил еще пять минут – всего двадцать. Вполне достаточно, чтобы что-то случилось или не случилось уже ничего.
В очередной раз подпихнув взглядом стрелку, он поднял глаза и увидел её уже идущей по тротуару – быстро, но не спеша, уверенно и целеустремленно. Десяток шагов, – удачная перспектива, всё видно, как на ладони. Инна открывает дверь вишнёвого «Мерседеса» – и когда он здесь появился? – и садится рядом с водителем. Дверь захлопывается. Вспышка. Грохот. Корпус машины выворачивает наизнанку. На тротуар летят стёкла, куски железа, вспыхивает бензин. Люди разбегаются в стороны. Павел вдруг обнаруживает, что он уже почти рядом с горящей грудой железа. Кто-то по мобильнику вызывает спасателей. На ближайшем перекрестке завывает сирена. Чтобы не попасть в очевидцы, надо уйти. И Павел уходит. Что-то рвётся внутри, и ему приходится прятать лицо в коленях, сев на корточки за ближайшим углом. Слишком много прорвалось в сердце боли. Слишком много нахлынуло слёз.
14.
Марек сидел на цоколе фонтана. Ещё издали разглядев Павла, он приветственно замахал рукой.
– Здравствуй! – Легкий акцент в сочетании с бархатным баритоном – просто бездна очарования. Сколько девушек уже попадало в эту бездну?..
– Здравствуй.
Марек не подал руки – какая тонкая интуиция! Протяни он руку, Павел не знал, пожал бы он её или нет. А слова – они значат всё меньше и меньше.
– Ну что, отошёл немного? – спросил Марек.
– Зачем ты меня втянул в это?
– Что ты имеешь в виду? – Марек прищурился. Действительно, что он имеет в виду?
– Взрыв «Мерседеса».
– Я думаю, что тебе глубоко плевать и на «Мерседес», и на того, кто сидел за рулем. Тебя не волнует, был ли кто на заднем сидении. Тебя волнует лишь один человек.
– Да! – Павел почти выкрикнул это.
– Тише, тише. Не надо, чтобы на нас обращали внимание. Её могло там не быть. Человек сам решает свою судьбу. Если бы она действительно встречалась с подружкой, если бы все её слова были правдой, она спокойно ехала бы себе в метро и даже не слышала взрыва. То, что она оказалась в том «Мерседесе», – её выбор, её свободная воля. – Он наклонился вперед и сказал шепотом, похожим на свист: – Именно она сдала ребят из группы Масенки.
– Откуда ты знаешь?
– Я знаю точно. Подумай сам, – разве «Мерседес» не свидетельствует против неё? Вспомни всё, что она говорила. Она связалась с ними. Она запуталась или они её запугали – не имеет значения. Она работала на них, и вот – закономерный итог.
– Почему же ты мне не сказал раньше? – Павел обмяк. Он знал, что услышит что-то такое, и всё-таки лучше бы он это не слышал.
– Я тебе сказал почти всё. Я тебе сказал, что у неё в пять назначена встреча, и если ты придёшь раньше, то застанешь её. Я сказал, что, скорее всего, она потянет тебя провожать, но где-нибудь бросит. И я сказал, чтобы ты никуда не уходил, а спрятался и смотрел, что случится. Что случится, я тебе не сказал, но признайся, – ты ведь предупредил бы её, знай ты об этом.
Павел кивнул.
– Всё равно, ужасно несправедливо. Она так хотела жить, а ты приговорил её к смерти.
Марек положил руку ему на плечо.
– Идет война, в которой преимущество отнюдь не у нас. Они разгромили организацию, мы нанесли ответный удар. Было бы несправедливо оставить их без ответа, молча проглотить пилюлю и утереться. Они должны чувствовать сопротивление. Хотя бы так.
– Новый мировой порядок всё же не танк. Можно ли его остановить взрывом?
– Нельзя.
– Тогда зачем же террор?
– Это не террор. Это – акция мести. Случайных жертв нет. Всё было сделано чисто. Смерть настигла тех, кто определился с лагерем и уже встал под ружьё.
Павел покачал головой.
– Месть – слишком мелкое слово. Чего можно достигнуть с помощью мести? Вы убьёте двоих, их место займут еще двое, а то и четверо. Вы будете растрачиваться на акции, а они управляют процессами. Вы не боитесь крови, а они обвинят вас в терроре, а себя объявят пострадавшей стороной и будут чисты. С ними надо бороться прежде всего идеологически, снимать людям с глаз шоры, возвращать им способность и желание думать.
– Согласен. – Марек остановил Павла движением руки. – Мы для того тебя и запустили к Масенке, чтобы прощупать его готовность к контактам. Ценный был человек, талантливый идеолог. Таких поискать. И что получилось? Ты влюбляешься в его партизанку. В голове у тебя кавардак. Первая встреча с Масенкой проходит впустую. Потом его убивают. Мы не успеваем перехватить организацию, нас опережает ФСБ. И всё. Миссия провалена. Нет ни идей, ни людей. А теперь ты говоришь «вы» и даёшь понять, что ты больше не с нами. Сам как считаешь, это по-товарищески или как?
Павел даже поперхнулся от возмущения.
– У меня была установка не спешить, сначала как следует присмотреться. Ты слышал мой доклад и остался доволен, а теперь предъявляешь претензии.
– Уходишь от ответа, – сказал Марек. – Ты всё ещё с нами или нет?
– Наверное, нет. – Павел с удивлением понял, что решение вопроса вполне сложилось, хотя он, вроде, и не задавал себе такого вопроса. Он вставил "наверное", чтобы смягчить неожиданную категоричность, но ему тут же захотелось вернуть ей права. – Нет. Я не буду работать на смерть, какие бы основания под это ни подводились. Война – удобное слово, но войны как таковой нет. Линия фронта внутри нас, и кто знает, может быть, человека ещё можно отстоять, а ты его уже списываешь со счетов.
Марек встал, Павел тоже. Они стояли друг против друга и смотрели друг другу в глаза. Павел старался не отвести взгляда, но не выдержал и потупился.
– Чистеньким хочешь остаться, – протянул Марек. – Ну-ну. Попробуй. Посмотрим, как это у тебя получится. Можешь опять вернуться к своим старым игрушкам. Ходить с антиглобалистами маршем, кидать камни в полицию и плакать от слезоточивого газа. Очень продуктивно. А когда соскучишься по настоящему делу, Марека рядом уже может не оказаться.
