звонок?
Борислав пошел открывать и вскоре вернулся вместе с Юриком и Анатолием. У Юрика через плечо висела большая спортивная сумка. Он поставил сумку на стол, а Анатолий стал отодвигать в сторону пустую посуду. Всё происходило молча и напоминало выступление фокусников.
Юрий расстегнул сумку и извлек два одинаковых свёртка. Один передал Анатолию, другой положил перед собой. Опустевшую сумку он переставил под стол. Под мешковиной оказалась промасленная бумага, дальше сверкнул металл. Юрик нагнулся, добыл откуда-то ветошку, разодрал её на две части – для Анатолия и для себя. Они почти синхронно разобрали автоматы, каждую детальку тщательно обтирая тряпкой, – все движения были замедленны, чувствовалось – ребята работают напоказ.
Спустя пару минут автомат Юрика был собран. Анатолий несколько замешкался, но скоро и он вщёлкнул магазин и положил автомат на стол.
– А патроны есть? – спросил Борислав.
– Магазины пустые. Патроны отдельно, в сумке, – ответил Юрик.
Борислав взял автомат в руки.
– Старый знакомый. Автомат Калашникова – самое популярное стрелковое оружие двадцатого века. Двенадцать стран выпускали его более-менее официально, а сколько по всему миру подпольных заводов – никто не считал. Шесть государств изобразили его у себя на гербе – это ли не мировое признание? Практически безотказен. Вытряхнул песок, обтер грязь пучком травы – и в бой. Приклад малость коротковат, но заметно это лишь при прицельной дальней стрельбе. Опять-таки, снимая с предохранителя, можешь проскочить положение стрельбы одиночными, но кому оно нужно во время внезапных стычек? Идеальное штурмовое оружие. Зачем оно вам?
Юрик и Анатолий молчали.
– Ну разве как сувенир. Как говорится, американцы подарили миру мороженое, французы – кинематограф, англичане – железную дорогу, а русские – автомат Калашникова. Памятник русской культуры, так сказать. – Борислав торжественно передал автомат Анатолию.
Юрик оперся обеими руками на стол и, нависая над ним, как глыба, обвёл всех тяжёлым взглядом. Голос его звучал глухо.
– Я не верю в случайную смерть Масенки.
– И я не верю, – тихим эхом отозвалась Юлька. – Это слишком несправедливо, чтоб быть случайным.
– Масенку убили именно потому, что он был Масенкой, – продолжал Юрик. – Он видел подоплёку, и ему нельзя было втереть очки. Он не вписывался в их систему, и они не могли просто закрыть на это глаза. Не тот масштаб – система трещала по швам. К Масенке шли люди, и он учил их видеть, потом они учили видеть других. Туман в головах рассеивался. Пока – лишь в некоторых головах. Они решили обезопасить себя и убрали Масенку. Они думали остановить этот процесс. Но они просчитались. Смерть Масенки аукнется им, еще как аукнется.
– Начнем палить из автоматов, чтобы в головах было меньше тумана? – спросила Инна. Юрик хмуро посмотрел на нее и ничего не ответил.
– Мы здесь давно прожужжали друг другу уши этим «они», – задумчиво произнес Борислав, покачиваясь на стуле. – Беда как раз в том, что они – анонимны. Эта страшная всесокрушающая сила не имеет лица. Как только мы называем чьё-нибудь имя, становится ясно, что дело вовсе не в этом человеке. Известные нам имена – лишь пешки в большой игре, глупо растрачивать свои силы только на то, чтобы снять пешку с доски. Остается лишь надеяться, что когда-нибудь мы узнаем имена тех, кто ведет игру. А вдруг таких людей нет? Все – пешки. Каждый пакостит на своем месте в меру своих слабых сил, а общее движение вниз определяется суммарной злой волей. Что нам делать тогда? Только разъяснять тем, кто может услышать. В конечном счете, учить людей отличать зло от добра. И для чего тогда автомат?
– С оружием чувствуешь себя защищённей, – сказал Анатолий, отсоединил магазин и аккуратно завернул автомат сначала обратно в бумагу, а потом в тряпки. – Чушь, конечно. Но, вроде, хоть как-то можешь противостоять, когда тебя припрут к стенке.
– Чушь, – кивнул Борислав. – Калашников с собой таскать не будешь. А припрут к стенке как раз в тот момент, когда ты это менее всего ожидаешь.
– Давайте дадим один автомат Родиону, он-то уж найдет ему дело, – предложил Славик.
– Спички детям давать нельзя, – вставила шпильку Инна.
Родион встрепенулся и покачал головой, потом вытащил изо рта сигарету и перечеркнул ей пространство – ещё один отрицательный жест.
– Мне надо было увидеть эту железку, чтобы понять, что она бессильна. Убили Масенку – стало быть, его сочли самым опасным из нас, а он никогда бы и не подумал взять автомат в руки. Самое действенное оружие – слово. Жаль я, дурак, это понял так поздно.
– Слишком поздно, – мрачно заметил Юрик. По ходу разговора он достал из сумки коробку с патронами и теперь защелкивал их один за другим в запасной магазин. – Сегодня слово само по себе уже мало что значит. Можно кричать людям правду в лицо, можно изрекать потрясающие истины – всё это останется незамеченным. Переизбыток информации. Слишком много всего было сказано. Чтобы обратить внимание на свои слова, ты сначала должен сам стать заметным. И ключ к этому – действие.
– Перфоманс, – пробормотал Родион.
– Что?
– Нет-нет, продолжай, – Родион опустил голову и стал водить по столу незакуренной сигаретой.
– Продолжу, – сказал Юрик. – Но не сейчас и не здесь.
Он убрал сверток Анатолия в свою огромную сумку, потом опустил туда свой автомат и смахнул со стола магазины. Взвизгнула молния, пряча весь этот арсенал от постороннего взгляда.
11.
Инна стояла на галерее и смотрела в окно. На востоке небо уже набухало вечерними красками, хотя на западе было еще светло и прозрачно.
Павел встал у нее за спиной и попытался понять, о чём она думает. О Масенке? О Юрике? О будущем? О смерти?
Не угадал. Не оборачиваясь, Инна сказала:
– Мы – в ловушке. Сегодня – будний день, и электричек на Москву больше не будет. Я не хочу оставаться здесь на ночь. Я хочу домой. Рискнем как-нибудь добраться, а?
Самым простым было – дойти до трассы и поймать попутку. Они спустились вниз и прошли через пустую гостиную.
В прихожей Павел замялся и спросил:
– Уходим по-английски или как?
Инна пожала плечами и открыла дверь.
На крыльце сидел Борислав и тренировал пальцы, сжимая и разжимая эспандер.
– Мы – домой, – сказала Инна, – завтра институт и всё такое…
– Понимаю, – покивал Борислав. – Что ж, счастливо добраться.
Он поднялся, и они сошли со ступенек. У калитки Павел обернулся – Борислава на крыльце уже не было.
– Признайся, если бы не Юлька с её вестью, ты бы сегодня и не подумал дождаться меня. Ты уже три дня меня не встречаешь.
Дорога была узкой. Не было ни машин, ни людей. Они шли практически по середине дорожного полотна, и Павел думал, не так ли шел Анатолий, когда на него невесть откуда налетела чёрная «Ауди». Вопрос Инны оказался настолько не в тему, что сперва он просто растерялся, а потом никак не мог решить, что сказать. На самом деле все эти три дня он не анализировал свое поведение. Избегал ли он Инны? – Да. Она по-прежнему нравилась ему. Каждый вечер, засыпая, он представлял себе ее лицо, улыбку, серьёзный взгляд. Ритмика её походки звучала у него в ушах чуть ли не целый день. Но реальное общение с ней оборачивалось такой потерей энергии, что необходимо было давать себе передышку для восстановления сил.
– Знаешь, – наконец сказал он. – Ты похожа на мартовский лёд. На вид крепок, а местами уже и ступить нельзя. С тобой ни в чём нельзя быть уверенным, а это – тяжелая ноша. Не удивительно, что я дал себе роздых.
– Меньше всего на свете я хотела бы обидеть тебя. Пожалуйста, прими это за аксиому, – она погладила его по рукаву. – Иной раз я и сама не знаю, что и зачем я делаю. Оно получается как бы само, а я только удивлённо смотрю себе вслед, как тогда, на детской площадке.
Павел хотел было что-то сказать, но не успел.
– Нет-нет. – Инна подёргала его за рукав. – Я знаю, что часто вела себя по-свински, и не оправдываюсь. Мне просто не на что опереться. Мартовский лёд… Наверное, ты прав. Мне нужна точка опоры, а во мне все обламывается. Я не выдерживаю долгой прямой, потому и рисую такие зигзаги. Ты нужен мне. Рядом с тобой я чувствую себя спокойно. Ты единственный, кто может избавить меня от этой болтанки.
Они остановились. Серые сумерки скрадывали дорогу. Кусты на обочине приобретали основательность камня, казалось – тайна спряталась в них и теперь медленно застывает тяжёлым сгустком. На этом сумеречном фоне глаза Инны влажно светились. Павел читал в них вопрос и даже просьбу и пытался понять, что она из себя представляет – то ли, что было озвучено, то ли что-то другое.
– Ой! – Из серого небытия выпрыгнули желтые солнышки фар и остановились – близко ли? далеко? – пять, десять, пятнадцать метров от них? Не сговариваясь, Павел и Инна метнулись в сторону, через канаву, затрещали кусты. Вспугнутая тайна захлопала крыльями – это задремавшая было ворона полетела искать более спокойное место.
Они были на поле.
– Я, кажется, сломала каблук. Всегда хожу в кроссовках, а тут решила выпендриться, надеть юбку, и – нате. Кто ж знал-то… – Инна сняла туфлю и, забавно покачиваясь на одной ноге, занялась диагностикой повреждений.
– Может, вернемся? – предложил Павел. – Должна же там найтись хоть какая-нибудь обувь.
Договаривая, он уже понял, что предложение неудачно. Доковылять до шоссе было проще, чем тащиться обратно. Однако мотивация Инны оказалась другой.
– Я не знаю, что у них на уме, и не хочу ночевать под одной крышей с людьми, которые озлобились настолько, что взяли в руки оружие. Оружие должно выстрелить, слишком велико искушение. Один мой знакомый сторожил по ночам Сбербанк. На дежурство ему выдавали наган времён еще чуть ли не гражданской войны – защищать скорее себя, чем картотеку – ценностей в банке на ночь не оставляли. И что же? Ему захотелось посмотреть, как он выглядит с наганом в руках. Он встал перед трюмо, прицелился в свое отражение, палец дрогнул, и ему пришлось собирать осколки зеркала по всему банку. Страшно подумать, что может учинить человек, у которого в руках
