когда. В конце концов, если мы действительно подпольщики и оппозиционеры, мы должны быть силой, нам нужно оружие.
– Родион, ты опять за своё? Я устал с тобой спорить. – Голос человека из-за аквариума действительно звучал устало. – Внизу тоже есть аудитория. Почему бы тебе ни попробовать отточить свое красноречие там? Тем более, видишь, – у меня гости.
– Вот так всегда. – Человечек сник, стремительным жестом сунул в рот сигарету, – словно он материализовал ее в воздухе уже зажженной, и двинулся к двери.
– Родя! Не будешь ли ты так любезен захватить с собой пепельницу?
Человечек вернулся к столу, взял полную пепельницу, над которой еще вился дымок. Проходя мимо Павла и Инны, он повторил:
– Вот так всегда, – и кивнул – то ли здороваясь, то ли в подтверждение собственным мыслям, а потом скрылся за дверью.
Масенка вышел из-за стола, подошел к окну и распахнул обе створки.
– Сейчас всё вытянет. Родя курит с интенсивностью извержения. Это помогает ему думать. Приходится терпеть.
Он повернулся к ним, и Павел удивился землистому цвету его лица. Масенке было сильно за сорок. Прямые редкие волосы, то ли седые, то ли белесые изначально, доходили почти до плеч. Под линяло-голубыми глазами кожу сминали складки. Радовал лишь высокий рельефный лоб, - именно таким Павел, будь он художником, изобразил бы чело мыслителя.
6.
– Садитесь, друзья. – Масенка развел руки, указывая сразу на два кресла, одно – у стола, рядом с аквариумом, другое – у стены напротив, в нише, образуемой книжными полками.
– Вы, должно быть, Павел. Инна мне о Вас уже рассказала.
– Мне о Вас тоже.
– Вот и прекрасно. Будем считать, что мы хоть как-то уже знакомы, а потому будем говорить друг другу «ты». Я в этой компании самый старый, но, пожалуй, и самый смешной. Одно стоит другого, так что будем на равных.
Он обернулся к Инне:
– Вы чай уже пили?
– Нет.
– Плохо. Какой разговор на пустой желудок? Инуль, может, ты глянешь, в каком состоянии стол, а потом забежишь за нами?
– Будет сделано, шеф! – Инна козырнула, развернулась на каблуках и, чеканя шаг, вышла из кабинета.
Масенка вытащил второе кресло на середину комнаты и сел рядом с Павлом.
– Всё шутят! Для них наше дело – словно большая игра, вернее игра для больших. По-настоящему серьезны лишь двое – Родион и Борислав. Родиона ты видел.
– Борислава тоже.
– Я и сам порой забываюсь. Я ведь – книжный червь, теоретик. Жизнь знаю по книгам. Книги для меня – реальность в первом, наиважнейшем ее приближении. Отсюда – аберрация: иной раз к происходящему вокруг меня я отношусь как к книге. Интересной, захватывающей, но как-то слабо осознается, что книга эта – другого порядка: страницы не заложишь, в конец не заглянешь, страшное место не пролистнешь. И только когда прижмет по-настоящему и зайдешься от боли, сознание проясняется. Мы возвращаемся к реальности кровью.
Масенка помолчал, покусал губы.
– Эти серьезные господа – Родя и Борислав – так же прячутся от реальности в свои игры, как и все остальные. Только игры у них пожестче.
Павлу показалось, что Масенка уже забыл про него и просто думает вслух, но это оказалось не так. Масенка стремительно наклонился вперед, ткнул Павла пальцем в коленку и голосом, упавшим почти до шепота, спросил:
– А ты, ты-то что думаешь о нашей реальности?
Павел растерялся. Он не был уверен, что правильно понял, что у него спрашивают, но признаваться в своем непонимании не хотелось. Это значило бы признать интеллектуальное превосходство Масенки. Долго молчать было неудобно. Ему удалось составить фразу, которая казалась и умной, и ни к чему не обязывала.
– Я думаю, реальность нельзя делить на мою, нашу и чью-то еще.
Масенка выпрямился и впился в него глазами, как бы подозревая подвох. Потом хлопнул себя по коленкам, встал и заходил по комнате.
– Реальность одна. Вопрос, с какой точки зрения смотреть на нее. Ты видишь комфортный мир, склонный к прогрессу в социальном измерении не менее, чем в техническом. Если и есть зло, неурядицы и катастрофы, то это только повод сплотиться и, чувствуя плечо мирового сообщества, найти в себе силы преодолеть их, поступившись малым, но отстояв неминуемое светлое будущее. Или ты вдруг оказываешься у пасти Левиафана, готового пожрать твою индивидуальность, право оставаться самим собой – в культурном, интеллектуальном и мистическом смыслах. Это чудовище уже захватило весь мир, все социальные уровни и теперь тянет лапы к тебе, к тому кирпичику, что образует отдавшееся ему общество, чтобы утвердить свое господство и здесь, даже на атомарном плане.
– Возможен и еще вариант. – Павел сам удивился звуку своего голоса. Как это он еще не погребен под этой словесной лавой? – Можно разделить цивилизацию и тоталитаризм, принимая самоорганизацию общества, включая государство, как естественный способ его бытия и отвергая любое покушение на уникальность моего «я» как злоупотребление общественной властью.
– Иллюзии! – Масенка пристукнул кулаком по столу, мимо которого как раз проходил, и резко развернулся на каблуках. Седые волосы описали в воздухе полукруг и опали. – Иллюзии, батенька. Вы вот верите в успех нашей борьбы?
Павлу резануло слух это «нашей». Он почувствовал себя багажом с прикрепленной номерной биркой. Никто не спрашивал его согласия. Но спор шел не о том, и Павел ограничился тем, что обошелся без местоимений.
– Лучше не участвовать, чем участвовать и не верить в успех.
Масенка помолчал, внимательно глядя на Павла. Потом сел в кресло и тихо сказал:
– А я вот почти не верю. Надеюсь, но не рассчитываю. Ты знаешь, против нас деньги всего мира. А мир ныне таков, что за деньги можно купить всё. И всех. – Он пожевал губу. – А если кто-то не продается, то можно купить других, способных решить эту неожиданную проблему локальной непродажности. Тем, кто против, просто перекроют кислород. Им не дадут заработать себе на жизнь, и они или вымрут или пойдут на поклон.
– Вы сгущаете краски.
Масенка улыбнулся. Улыбка вышла вялой. «Он действительно довольно сильно устал», – подумалось Павлу.
– Мы, кажется, договорились быть на «ты». Ах да, я первый сбился. – Масенка тряхнул головой.
– В 1600 году, в доброй Старой Англии, которая тогда была заметно моложе и склонна к переменам, родилось нечто, чему можно было и не придать значения, – так сказать, прыщик на лице эпохи, – но сегодня это первое, на что обратит взгляд живописец, вздумай он писать портрет мировой экономики. Королевской хартией было объявлено о создании Ост-Индской компании, получающей монопольное право на поставку колониальных товаров. Казалось бы, разумное решение. Купцы, вместо того чтобы конкурировать друг с другом, теряя силы и деньги, объединялись для перспективного дела, прибыли с которого с лихвою хватит на всех. Но смотри, что произошло. Впервые в истории были разведены капитал и управление капиталом. Пайщики вкладывали деньги и получали прирост своего пая по завершении экспедиции. Но управление капиталом осуществлялось централизованно. Идея, проклюнувшаяся на свет, оказалась такой – для большого дела деньги можно найти на стороне и не беря в долг, а лишь обещая делиться прибылью. Через два года идея перелетела на материк. Голландцы – тогдашние конкуренты англичан на Востоке – правильно оценили выгоды объединенных усилий. В Амстердаме учреждается голландская Объединенная Ост-Индская компания. Участвовать в ней мог уже не только профессиональный купец, но каждый, готовый вложить деньги и десять лет не требовать их обратно. Взамен денег люди получали бумагу – ценную бумагу; так появились акции. В 1612 году спекулянты, имеющие доход от перепродажи акций, покупают здание и таким образом получают крышу над головой для своих операций. Учреждается биржа. Начинается биржевая игра, ставшая чуть ли не национальной забавой. Женщины, старики и даже дети вкладывали свой гульден, надеясь получить два, и тем самым способствовали приращению капитала. Естественно, их и близко не подпускали к управлению делом… Что мы имеем сегодня? Схема отработана хорошо. У тебя есть 100 долларов. Ты выпускаешь акций на триста и треть оставляешь себе. Задача – распихать остальные две трети маленькими долями, чтобы сохранить за собой общий контроль. Итак, у тебя уже триста долларов. Сто идет на хозяйственные расходы, а двести вкладываются в новое акционерное общество. Если пропорция сохраняется, на выходе у тебя уже шестьсот долларов. При этом ты не потерял ни копейки и не должен никому ничего, кроме процентов от прибыли. Путь в два шага дает увеличение капитала в шесть раз, а шагов может быть гораздо больше. Идя этим путем, можно осилить любую цену, – всё, что продается и может представлять интерес, становится жертвой атаки. В выигрыше те, кто раньше начал. Объекты интереса исчерпаемы, к тому же исчерпаемы и свободные деньги, которые можно привлечь. К настоящему времени всё мировое хозяйство оказалось в коконе из паутины акционерных обществ, как муха, подвешенная пауком про запас. Ниточки управления тянутся к тем немногим, кто организовал этот процесс повального акционирования. Они распоряжаются консолидированным капиталом, значительно превышающим остатки разрозненных средств, еще не принадлежащих к их системе.
Масенка замолк, переводя дух. Разгорячившись к концу речи, он вскочил и было заметался по комнате, но теперь опять опустился в кресло.
Паузой воспользовалась Юлька. Оказывается, она уже давно стояла в дверях, а теперь подала голос:
– Павел, Масенка, идемте вниз – стол накрыт.
– А, Юленька… – Масенка, казалось, привык к внезапному обнаружению людей в своем кабинете.
– Погоди минутку. Видишь ли, я оседлал своего конька – говорю о деньгах. Не хотелось бы так бросать тему.
– Ну расскажи нам еще о банках, и пойдем.
– О банках? – Масенка покусал губу. – Лучше скажем, что это – песнь о долгах.
Он повернулся к Павлу.
– Я – ужасный зануда. Дятел. Удивительно, как они еще меня так не прозвали. Долблю всё время одно и то же. Мои излюбленные примеры они уже выучили наизусть. Ты попал на новенького. Уж потерпи. Мне почему-то кажется, что если я не договорю, у тебя так и не
