сложится картинка, которую я хотел тебе показать.
Павел кивнул.
– Мне действительно интересно.
Масенка стукнул ладошкой по подлокотнику кресла:
–Должно быть интересно, если я хорошо излагаю! Это же почти детектив.
Потом спохватился и вскочил:
– Юленька, садись.
– Да ладно, – ответила Юлька.
Масенка никак не прореагировал на отказ и, заговорив, снова забегал по комнате.
– Я не буду рассуждать о порочности института кредита. Допустим – на пять минут –существование добросовестного кредитора. Он дает в долг под проценты, ожидая, что должник возвратит ему в срок первоначальную сумму, а пока будет платить за ее использование что-то вроде арендной платы, с той разницей, что арендуется не имущество, а капитал. Добросовестный кредитор заинтересован в соблюдении сроков и возврате ссуженных средств. Он ничем не отличается от заводчика, желающего продать произведенный продукт, чтобы отбить деньги и получить прибыль. Честное предпринимательство. Но вот появляется некто, у кого денег столько, что он не знает во что их вложить. Он охотно дает в долг, но возвращаются к нему те же деньги. Их даже становится больше, так как набежали проценты. Кризис перепроизводства капитала налицо. И тогда рождается мысль обменять капитал на что-то более ценное, например – власть. Кредитование и добрая совесть становятся несовместимы. Теперь деньги ссужаются не для того, чтобы их вернули назад. Наоборот. Кредитор заинтересован в том, чтобы с ним не могли рассчитаться. Неплатежеспособному должнику он охотно ссужает еще, якобы давая ему возможность расплатиться по старым долгам, но общая сумма долга идет вверх. Он охотно переоформляет долги, отдаляя сроки расплаты, – главное, чтобы должнику и потом расплатиться было так же невозможно, как это невозможно сегодня. Такого кредитора не пугают потери – они запрограммированы. Зато он получает возможность управлять и распоряжаться тем, до чего иначе не доставали его жадные руки. Нельзя, например, акционировать государство и прикупить его контрольный пакет. Но любое государство можно приучить жить в долг – своего рода экономическая наркомания, – и тогда условия предоставления средств становятся золотым ключиком к управлению государством. Не надо думать, что быть жертвой – это участь лишь слабых. Там, где царит нищета, есть ли чем поживиться? Наоборот, привлекательна наиболее сильная экономика. Классической жертвой становятся Соединенные Штаты. 23 декабря 1913 г. Сенат пустовал. Это был солнечный день. Почти все конгрессмены уже разъехались на рождественские каникулы. Присутствовало всего три человека. Неудивительно, что при таком раскладе закон о Федеральном Резерве был принят единогласно. По сути, это был закон о приватизации финансовой системы страны. Отныне национальная валюта передавалась в управление акционерным банкам. На первый взгляд это не очень заметно – все семь членов Управляющего Совета назначаются президентом, а сама Резервная Система числится структурой Конгресса. Но этот фиговый листок мало что прикрывает. Стоит спуститься на один уровень вниз, и мы увидим, что федеральные резервные банки, из которых и складывается система, управляются лицами, не состоящими на государственной службе. Это – частная корпорация, которой по недосмотру или злому умыслу власти доверено многое, в том числе и право на эмиссию денег. Столь любимые всеми доллары выпускаются этой частной компанией, государство же возмещает их стоимость резервным банкам с помощью своих долговых обязательств. Сумма долга растет. Сегодня внутренний долг Соединенных Штатов составляет более шести триллионов долларов. Попробуйте написать эту цифру с нулями – впечатляет. Из них львиная доля приходится на долги администрации Федеральной Резервной Системе. Когда президент Кеннеди попробовал изменить правила игры и распорядился выпускать доллары в виде казначейских билетов – в обход Резервной Системы, его убили.
Раздались жидкие аплодисменты. Юлька! Павел и забыл, что она еще томится в дверях.
– Ура! – радостно воскликнула Юлька, разом рассеяв трагизм Масенковской речи. – Тебе удалось приплести сюда Кеннеди! Это новое слово в теории. Ребята будут в восторге.
– Юленька, ты испортила мне концовку. – Масенка мученически улыбнулся; так улыбаются приевшейся шутке. Потом тряхнул головой и заулыбался уже широко и открыто.
– Вот так-то, Павел. Они всегда подсмеиваются надо мной. А когда думают, что я их не слышу, говорят между собой моими словами.
– Чай не ждет! Как бы не пришлось хлебать кипяток! – Юлька вытянула Павла из кресла, другой рукой подцепила Масенку. – Инна, конечно, пыталась отстоять ваши порции, но с нашей голодной публикой нельзя быть уверенной, что это ей удалось.
В дверях кабинета Масенка отцепился, галантно пропуская даму вперед. Когда мимо проходил Павел, он придержал его за плечо и шепнул:
- Ты понял, с кем мы имеем дело?
Только на лестнице Павел осознал, что это относилось не к Юльке.
7.
Заботами Юрика пельмени их дождались горячими. Павел стремительно подхватывал пельмень на вилку, дул на него с энергией волка из «Трех поросят» и отправлял в рот. Масенка же вяло ковырял вилкой в тарелке. Он явно нервничал и хотел встрять в разговор. Видимо, ему казалось, что на сегодня он уже превысил свою норму текста, так что даже несколько раз открыв было рот с явным намерением разразиться речью, он передумывал и затыкал его себе пельменем.
Основным раздражителем был Родион. Разместившись с пепельницей на подоконнике, он размахивал горящей сигаретой, иногда затягиваясь, и, из вежливости пуская дым в форточку, нудил:
– Мы не можем воспринимать врага как организационную абстракцию. Образ транснациональной корпорации не генерирует ненависти.
Борислав постучал ложечкой по краю тарелки.
– Это за пределами моего русского языка. Требую перевода!
- Даю перевод! – Весело откликнулся Славик. – Родя хочет сказать, что корпорацию ненавидеть сложно. Видимо, он гнет к тому, что ненавидеть лучше людей.
– Людей лучше любить, чем ненавидеть, – пробормотала Юлька, но Родя ее услышал.
– Я – не человеконенавистник. Если кто-то в нашем безумном мире еще способен любить, я, может быть, даже рад за него. Но меня беспокоит наша борьба. Если мы боремся с организациями, то что мы можем? Нам нечего противопоставить Всемирному Банку или МВФ. Другое дело, если мы определяем своего врага как персоналии: Рокфеллер, Ротшильд, Билл Гейтс – люди, и поэтому уязвимы. Уничтожь человека – и дрогнет организация, – вот, по-моему, подходящий лозунг.
– Мы не занимаемся террором. Я против террора. – Масенка резко отодвинул тарелку в сторону. – Родя, не обманывай сам себя, террор – это убийство. Какая бы идеологическая шелуха ни прилипла к этому слову, суть его – смерть и приращение смерти. Это их методы, а не наши. Если мы примем террор, это значит, что им удалось навязать нам игру по их правилам, и они нас раздавят, потому что они – доки в этой игре.
Масенка встал.
– Я пошел наверх. Можешь считать, что я сбегаю от разговора. В конце концов, основные вопросы у нас решаются большинством голосов. Убеждай, но не переусердствуй. Не вноси к нам раздора. – Уже на лестнице он обернулся и добавил:
– Голос Павла предлагаю считать равноправным.
Было слышно, как поскрипывают на галерее половицы, отмечая удаляющиеся шаги. Разговор завис в ожидании реплики, рискуя совсем прекратиться.
- Родион, ну почему Вы такой злой? – Инна разбила начинающее набирать силу молчание. Она сидела в кресле у камина, уютно подогнув под себя ноги.
Когда Павел вернулся в гостиную, и их с Масенкой сразу же посадили за стол, он все пытался перехватить Иннин взгляд, чтобы хотя бы так вернуть себе ощущение, что они здесь – не просто двое пришедших одновременно, а – вместе. Не получилось. Инна была увлечена какой-то книжкой и не подняла головы. Теперь, заложив пальцем страницу, она внимательно и даже строго смотрела на Родиона, ожидая ответа.
– Злой? Может, и злой. Почему? Вам знакома дразнилка: Родион – иди вон? Я слышал ее с детства. Я всегда оказывался лишним. Меня часто били – сначала чужие, потом свои. Потом я научился давать сдачи.
– Я сейчас заплачу! Это же история жизни!
– Юрик, не юродствуй!
– Юленька, что Вы меня защищаете? Я ведь здесь не сопли пускаю. Я просто объясняю, почему я горчу. Считайте меня горькой пилюлей. Кто-то ведь должен колоть глаза и говорить правду.
– Значит, мы, остальные, все лжем?
– Инна, зачем ты так. Родион один из нас. Зачем пытаться столкнуть его лбом сразу со всеми?
– Спасибо, Юленька! Вы настоящий друг. – Родион сделал неловкое движение, намереваясь слезть с подоконника.
– Осторожно, пепельница! – Закричало насколько голосов.
– Поздно.
– Я сейчас принесу веник и совок, – Юрик исчез по направлению к кухне.
– Она не разбилась. – Родион поднял пепельницу и поставил ее обратно на подоконник. – Я сейчас быстренько всё замету.
– Давайте, я. – Юлька отобрала у Юрика веник. Родион виновато посмотрел на Юльку, подошел к столу и сел. Потянулся было за сигаретой, но не решился.
- Да Вы курите, курите, - улыбнулся Славик.
Инна отложила книжку и тоже перебралась к столу, чтобы налить себе чаю. Родион задумчиво следил за ее движениями. Потом все-таки вытащил сигарету и прикурил.
– Инна, я все-таки должен ответить на Ваш вопрос. Мы все лжем – и себе и друг другу. Мы лжем, называя себя партизанами и не идя дальше слов. А если мы действительно партизаны, мы лжем, убеждая себя, что сможем обойтись без вооруженных акций.
– Звучит высокопарно. А что за этим стоит, сказал Масенка.
– Масенка не побоялся назвать смерть своим собственным именем. А Вы табуируете это слово. – Родион сделал выпад сигаретой, посыпая стол пеплом. – Настоящий партизан должен уметь смотреть смерти в лицо.
– По-моему, Борислав – единственный из нас, у кого есть такой опыт, - заметил Юрик.
– Теперь все посмотрели на Борислава, – улыбнулся Славик. Борислав чуть улыбнулся в ответ – просто дрогнули уголки губ.
– У смерти много лиц, –
