Заделав отверстие разным тряпьем, разбросанным по полу подвала. Закончив осмотр я поднялся на первый этаж, ы библиотеку. По поводу студента Курахина не переживал – через пару часов он вернется в свой прежний вид, и будет жить дальше как ни в чем не бывало. чтобы зайти в библиотеку за отцом Климентом.
Наша библиотека считалась одной из лучших среди семинарских библиотек страны. Владыка очень гордился ей и не жалел денег на приобретение разного оборудования для нее. В библиотеке имелись раздвижные полки с подъемными механизмами, красивые дубовые шкафы, прекрасное освящение, а главное, конечно, великолепный книжный фонд. По распоряжению епископа Тиберия скупались все новинки и много букинистики. Целый шкаф был занят роскошным изданием в кожаном переплете «Истории Милана» на итальянском языке. Владыка очень гордился этим изданием, хотя непонятно было, зачем оно ему нужно. Ведь ни он сам никто-либо другой итальянского языка не знали.
В отделе комплектования фондов за столом сидела заведующая библиотекой Светлана Викторовна, она набирала на компьютере название книг для электронного каталога. Заведующая – пожилая женщина за шестьдесят лет с короткой стрижкой седых, редких волос. Услышав, как хлопнула за мной дверь, она посмотрела на меня поверх очков, которые помещались почти на кончике ее носа. На мой вопрос, где отец Климент она молча указала рукой на читальный зал, располагавшийся за стеной. Там, прямо посреди зала, сидел на стуле монах Климент в полной прострации: он вытянул ноги, опустил руки и запрокинул голову. Рот у него был открыт, а глаза закатились под самые веки и слегка дрожали. Порядком струхнув, я подбежал к монаху стал его трясти и бить по щекам. Такое ощущение было, что он чем-то ширнулся и теперь кайфует. На шум выглянула из своего кабинета Светлана Викторовна, она строго посмотрела на все это безобразие сквозь затемненные стекла очков, на время скрылась кабинете и почти тут же снова появилась со стаканом воды в руках, содержимое которого выплеснула в лицо отцу Клименту. Тот вздрогнул, закашлялся, чихнул и очнулся, отирая лицо рукой от воды. Он недоуменно озирался, будто кого-то искал и растеряно спросил:
- Где она?
- Кто? – Не понял я.
- Девушка здесь была. Она спросила…
Он умолк, вспоминая, видимо, что именно девушка спросила, и не мог. На его лице отразилось полно отчаяние:
- Опиши ее хотя бы.
Отец Климент на некоторое время задумался, подбирая нужные слова, наконец, нашел их:
- У нее черный платок был на голове, такой, кружевной. И волосы длинные в косу заплетены.
По описаниям, довольно скудным (в который раз подосадовал я на монохромный мир аскетизма) похоже было на Герту. Я спросил у Светланы Викторовны:
- Сюда еще кто-нибудь заходил кроме нас?
Заведующая неопределенно пожала плечами, давая понять, что нет. Все ясно: Герта была типулой. Я припомнил, что типуле не нужны двери, она сквозь стены ходит, насколько я помню, у нее волновая структура организма, так что проникнуть она может почти везде. А главное, в отличие от, даже тех же призраков кошек, типулы практически безвредны, т. е. не могут причинить человеку существенного зла. Разве только памяти лишить.
Мы покинули с монахом и библиотеку и семинарию. Спрашивать у сторожа на вахте входила ли девушка в здание после нас, было бесполезно, даже на видеорегистраторе она, если захотела, могла быть не зафиксирована. Но проверить стоило. Я попросил отмотать запись назад и увидел Герту: девушка-типула расписывалась в журнале посетителей. Что ж, решила не скрываться. И к чему это все? Сразу понял к чему, когда разглядел на сумочке Герты, которая у нее висела на плече все тот же знак, черной лилии отдаленно стилизованный под латинскую букву W. Сомнение теперь не было никаких: это послание от синтагмы. Так как вся эта ожившая нечисть рабски подчинена только ей. И если в тот момент, когда владыка Тиберий, говорил мне, что мной выпущена синтагма, это порождение чудовищных сфер иной жизни, происхождение которой нам было не ясно, я сильно сомневался в этом, то теперь сомнений не было никаких – это именно так. Мы шли молча по набережной в епархиальное управление. Отец Климент, когда почти уже подошли вдруг спросил:
- А куда и зачем мы ходили?
Простое лицо его при этом выражало полное недоумение. Общение с типулой не прошло для монаха бесследно: она стерла часть памяти своей жертве, когда искала в его мозге нужную ей информацию.
Глава III. Могила отверженных
Мы сидели с отцом Климентом в своем кабинете и писали отчет о деятельности отдела за полгода. Владыка Тиберий требовал от нас строгой и полной отчетности. Кто-то постучал в дверь, я сказал: «Да, войдите». Дверь робко приоткрыл молодой парень лет 25, он был одет в поношенный коричневый пиджак, потертые джинсы, а в руках мял черную панаму. Войдя в кабинет, он остановился на пороге и как школьник топтался на месте.
- Вы по какому вопросу? – Попытался ободрить парня отец Климент.
- Я хотел заочное отпевание по дедушке заказать?
- Он был членом модо-церкви?
Парень наморщил лоб, пытаясь, очевидно, понять, о чем это монах ему говорит.
- Он крещеный был? – Сообразил отец Климент.
- Нет.
- Сколько же ему лет было?
- Восемьдесят.
- Он сам хотел, чтобы его отпевали?
- Он ничего не говорил. Просто умер. Он никогда не говорил о вере. Но ведь его все равно надо отпевать иначе он станет ликатором.
Монах помрачнел и отвернулся, давая понять, что не хочет больше говорить с парнем. Чтобы не выглядеть невежливым я сказал парню:
- Вам надо в другой отдел: дверь напротив, там отец Игорь, обратитесь к нему.
После его ухода воцарилось молчание. Я чувствовал, что отец Климент весь кипит от возмущения, но сдерживается, поэтому решил разрядить обстановку:
- Ладно, отец, ты же знаешь, как в народе распространены суеверия и ничего с этим не сделаешь.
Монах угрюмо молчал. Так мы и просидели до конца рабочего дня молча, а потом я вышел на улицу и направился домой. Конечно, ликаторов, как и призраков кошек можно было бы назвать народным суеверием, но какое-то рациональное зерно в этом было. Ликаторами называли людей, которые при жизни своей не были крещены, ни разу не были в церкви, даже на Пасху и вообще никогда не проявляли никакого интереса к религии. Вообще были никак не религиозны, ни с какой стороны. Их жизнь просто так сложилась вне религии. Не потому что они были атеистами или какую-то особую позицию занимали. Нет, просто вот так сложилось. В наших краях, в областях, находящихся в юрисдикции модо-церкви, народ был уверен, что такие люди после смерти превращаются, как кошки, в призраков, только безликих – ликаторов, одним словом. И встреча с ними не сулит ничего хорошего в том смысле, что они могут навести какую-нибудь болезнь или порчу.
Дома меня ждала мама. Зоя Васильевна. Моя любимая мама. В прихожей я снял армейские ботинки, положил рюкзак на полку для обуви, отстегнул портупею с кинжалом и снял кольчугу. Мама стояла в коридоре, оперевшись плечом о косяк двери и с умилением смотрела на меня. На ней как всегда был передник, потому что она всегда что-то готовила. Хотела порадовать меня, хотя для меня было все равно что есть, у меня даже не было каких-то гастрономических предпочтений. Я надел мягкие тапочки, подошел к маме и поцеловал ее в щеку, она потрепала мои волосы.
- Иди, мой руки. Ужин уже готов. – Сказала она
После водных процедур перешел в столовую, где меня уже на столе ждала тушеная требуха. От нее поднимался пар, она аппетитно пахла. Я помолился перед едой, а мама сидела за столом и все также умильно смотрела на меня. Когда я начал есть, она спросила:
- Ну как прошел день?
[justify]Мама была потомственной ведьмой, из ковена Принципалов. Ведьмовские ковены в наших краях очень авторитетны и народ к ним с уважением относится. Я рассказывал о событиях дня, неторопливо ел требуху, отмечая, как хорошо она проварена, потом протушена в специальном соусе, что аж тает во рту. Мама слушала, подперев щеку правой
