Наконец мы поднялись на вершину берега. Открывалась отсюда великолепная картина. Она всегда в те немногие случаи, когда приходилась бывать на Могилах отверженных, завораживала. Длинные ряды небольших, продолговатых сопок, как зеленые дюны друг на друга заходящие. Сопки образовывали сплошные гряды, исчезающие за горизонтом. Я насчитал пятнадцать таких гряд. Тысячелетиями здесь погребали умерших жители этой деревни, которая была когда-то укрепленным поселением. Над каждым насыпался курган, следующее погребение делалось почти вплотную и так образовывались сопки.
- Слушай, Буривой, а они же своих покойников сжигали. – Нарушил наше завороженное молчание отец Климент.
- И что? – Не понял я.
- Так ведь не оставалось от них органики, только пепел. В лучшем случае кальцированные кости.
Я задумался. Но не зря у меня мама была ведьмой. Когда-то в детстве она рассказывала мне, как наши предки проводили обряд кремации: на высокие деревянные постаменты помещали труп, обкладывали его хворостом и поджигали.
- Органика осталась – жир растопленный капал на землю и впитывался, а потом просто над уже потухшими углями насыпали курган, так что какая-то не затронутая огнем часть человека оставалась. Да, действительно. Какая-то часть человека всегда остается. Так мы полагаем. Надеемся. Хотя бы частичка маленькая.
- Как ты думаешь, Буревой, в курганах что-то осталось?
Я пожал плечами.
- Сколько я знаю от археологов, а с некоторыми из них я общался, остается черное пятно.
Откуда-то от могил мы услышали крик о спасении отца Андрогина, он опять попал в какую-то историю. И когда он успел спуститься к курганам? Мы устремились вниз с берега к курганам и увидели, что Андрогин уже по пояс стоит рядом с курганом в какой-то жидкой зеленоватой грязи. Кинулись к нему на помощь, но земля под ногами просто проваливалась и едва нас не затянула, а Андрогин между тем в грязи был уже по грудь. Отец Климент быстро сообразил, что делать: на склонах берега рос старый орешник с длинными полусухими ветвями. Привычным движением монах сорвал с пояса топорик и ловко срубил ветку, она была длинная и крепкая, так что отец Андрогин уцепился за нее обеими руками, и мы его совместными усилиями вытащили на твердую почву. Он был перепуган, но тут же стал убирать зеленую грязь с подрясника. Она хорошо счищалась, скатывалась в шарики и, падая на землю, превращалась в струйки зеленой жидкости, которая стекала обратно к курганам.
- Эге, да это не грязь. – Задумчиво промолвил отец Климент, растирая двумя пальцами зеленые шарики.
Я забеспокоился, что там заподозрил монах, но тот еще больше напрягся, его лицо приобрело то выражение, которое у него бывает на стене монастыря, когда мы стоим и ждем чудовищ из Перехода, он и сказал, хватая топор обоими руками и принимая боевую стойку:
- Протоплазма. Сейчас будет Переход!
Протоплазма забугрилась, забулькала. Сначала из нее поднялась большая лысая голова, медленно выплывала она из зеленой жижи, наконец, показались глаза, лицо с массивной челюстью и все. Дальше чудище не вылезало, но открыло глаза полные неземной мукой и отчаянием. Оно задвигало челюстями, губами, явно пытаясь заговорить. Отец Климент убрал топор в чехол на поясе.
- Нерожденка. Он не опасен.
С таким явлением я никогда не встречался, поэтому спросил:
- Что это такое, нерожденка?
- Это родившиеся, неродившиеся дети. Выкидыши. Их никуда не записали, имен не дали. Они растут там, в Переходе, но вырваться, конечно, не могут. Ни туда, ни сюда.
Я пристально смотрел на нерожденку. По-прежнему была видна только голова его, он даже плечи не мог вытащить, только беспомощно озирался по сторонам. Отец Климент что-то заметил в моих глазах и предупредил меня:
- Буривой! Не вздумай! Нам синтагмы хватило. – Предостерег он.
Потом он присел на траву, достал из своего мешка кусок хлеба, начал есть. Отец Андрогин последовал его примеру. Монахи в основном ели хлеб, да овощи, были строгими постниками.
- Да и не сможешь ты его выпустить. Никто не поможет. Нерожденки навсегда остаются в Переходе.
Нерожденка тем временем, а точнее его голова, развернулась и переместилась к кургану и вошла в него, покрывшись землей и травой. Судоката была права – на Могилах отверженных мы не сможем набрать земли, чтобы покончить с синтагмой.
- Переход расширяется. – Меланхолично заметил отец Андрогин, пережевывая хлеб.
- Да, - согласился с ним отец Климент. – И никто не скажет нам, к чему это все приведет, как думаешь Буривой?
Я пожал плечами. Действительно все эти явления говорили о том, что та небольшая щель, которая отделяла Переход от нашего мира, растет, становится все больше, поэтому и появляются эти все неприкаянные чудища. Виной этому та девушка, которую я выпустил. Она, став синтагмой, каким-то образом оживляет материю. Но чего она хочет?
- А вон и почемуто появился!
Как будто с радостью сообщил отец Андрогин, указывая куда-то вперед. Я пригляделся: сначала ничего не видел, но потом, будто в воздухе отражение в зеркале, едва различимое, человеческое лицо. Только наполовину и оно поворачивалось все время. Создавалось ощущение, что оно подвешено на невидимую нить. И, казалось бы, зеркальные грани должны отражать солнечные лучи, но нет, никаких признаков на хоть какой-то блеск, если бы не сгустившийся вечерний воздух, то и не увидели мы почемуто.
- И кто это, почемуто? – Спросил я.
- Это те, которые жили и никуда не записаны, ни в книгу смерти, ни в книгу жизни. Они почему-то жили, просто жили, ни плохого ни хорошего не делали, так и прожили. Они тоже в Переходе.
- Так таких большинство. - Недоумевал я.
- Большинство. – Согласился отец Климент.
На некоторое время воцарилось молчание: монахи доели свой хлеб и молились, закрыв глаза.
- А вот мне бабушка в детстве рассказывала, что почемуто это пища для синтагмы, она только ими и живет.
- Ерунда.
Задумчиво протянул отец Климент, сладостно щурясь на лучи заходящего солнца, а я отцу Андронику вполне поверил.
- В жопу патриотизм! – Неожиданно выпалил он, я даже, что называется, опешил. Но старший товарищ поправил Андрогина.
- Опять из тебя твое прошлое лезет, отец. – До монашеского пострига отец Андрогин состоял в какой-то либеральной партии, даже баллотировался в Мефодьевскую думу.
- Ну, невозможно ведь, батюшка, сами смотрите.
Оправдываясь, отец Андрогин указал на совсем уже размягчившуюся почву, которая ходуном ходила, как волны.
- Я в том смысле, что любовь к родной земле не всегда безопасна.
Понятно, отец Андрогин пытался пошутить, но неудачно, однако он навел меня на одну мысль о том, что неплохо было бы посетить Рубеж, который от нас находился всего в пару километрах. Я сказал об этом монахам, они со мной согласились, и мы направились в монастырь св. Пафнутия.
Нам пришлось долго обходить обширное поле «шевелящейся земли». Все это было свидетельство того, насколько обширны были здесь погребенные останки человека, которые в течение многих веков наслаивались друг над другом в земле. Теперь, под действием животворящей силы синтагмы, они пришли в движение, образуя море протоплазмы. Мы шли по песчаной гряде, отделявшей нас от этого океана живой плоти, на другой стороне виднелся лес, раньше можно было пройти к нему напрямую, но теперь это невозможно. Отец Адрогин иронизировал:
- Вот она, родная земля, матушка Русь! Наконец-то ты ожила!
Отец Климент с осуждением поглядывал на него, но ничего не говорил. Что это приключилось с обычно робким и молчаливым Андрогином? Я недоумевал. Наконец, мы вышли на зеленую опушку. Здесь не было тропы, как в прошлый раз, когда мы шли в монастырь со стороны деревни. Даже заросшей. Отец Климент, подошел вплотную к еловому лесу, чуть приклонился, пытаясь что-то разглядеть среди веток.
- Придется продираться. - Наконец сделал вывод он
И мы полезли сквозь сплетение веток елок, которые довольно плотно росли по отношению друг к другу. Впереди шел отец Климент, он всегда безошибочно чуял направление пути, замыкал нашу группу отец Андрогин. Он периодически что-то, вполголоса бормотал. Только когда вышли наконец из полосы леса на простор поляны я понял, что бормочет монах – проклятья.
- Что это ты, отец, нечистого помянул не к месту.
Андрогин не испугался, смело мне ответил:
- Да наоборот, мы все об этом думаем давно – а подвластна ли синтагма духовному воздействию? Так ли она находится в ведении какой-либо силы? Она же ведь материя. Стихия, то из чего все.
Вдалеке на небольших холмах виднелся монастырь св. Пафнутия. Отец Климент ничего не возразил на это. Он пребывал в задумчивости, созерцая алую прогалину в небе над монастырем. Она была похожа на глубокую, кровоточащую рану.
[justify]- Плохо дело, - сказал отец Климент и, обращаясь к Андрогину, добавил – Дух обильно изливается на благодатную святую землю-мать, вот
