Решительно заявил водитель и, забравшись на водительское место, сильно хлопнул дверью.
- Ладно. - Вынужден был согласиться я. - Пойдем пешком.
Достал рюкзак из багажника и решительно направился по дороге в том же направлении, откуда мы только, что приехали. Отцы покорно пошли за мной. Конечно, пешком идти было долго и тяжело, поэтому поравнявшись с посадками, я решил сократить путь и пойти прямо полевыми дорожками. Посадки березовые, светлые, а тропинка вдоль берез сухая и мягкая. Ступаешь, и маленькие сухие веточки трещат под ногами. Так мы шли часа два, устали, начало уже смеркаться, когда мы вышли к краю посадок. Отсюда открывалась широкая пахота, а вдали виднелся нужный нам лес, но до него еще предстояло добраться, однако уже темнело. Решили заночевать здесь, благо имелась сухая, ровная площадка.
Даже не стали ставить палатку – ночь необыкновенно теплая, а полянка настолько сухая и мягкая, что можно было прямо на земле спать. Мы разожгли костер, я повесил котелок с водой варить кашу. Монахи улеглись на траву и безмолвно молились. Когда каша подошла, я понял, что они уснули. Будить не стал — утром позавтракают. Костер догорал, угли мерцали во тьме, и жёлто-синие огоньки плясали на раскаленных поленьях. Ночь особенно как-то была темна: ни звезд, ни луны не было видно. Только какое-то тусклое зарево над еще более темном, чем ночь лесом. Я сидел на пеньке иногда шевелил прутом догоравшие поленья, каждый раз огонь разгорался с новой силой, освещая все вокруг. И когда уж решил прилечь поспать, в очередной раз крутанул прутом в костре, пламя озарило судакату. Она сидела на земле (как мне казалось) напротив меня и также как я смотрела на еще ярко тлеющие угли, искры, язычки синего огня. Сказать, что я испугался, ничего не сказать: я, что называется, обосрался. На меня нашло какое-то оцепенение, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Я услышал голос судокаты:
- Напрасно вы идете туда. Это не поможет. Ты выпустил синтагму, а она выпустила нас. Нельзя нарушать законы природы, даже ради…
Последнего я не слышал: ради чего, мгновенно уснул. Будто провалился в иную реальность. Очнулся (именно так можно сказать в данном случае) лежащим рядом с уже совершенно погасшим и потухшим костром. Слабый ветерок едва поднимал зольную пыль над ним. Было раннее утро, синеватый туман стелился над свежевспаханным полем. Монахов не было видно, котелок накрыт крышкой. Перевалившись на спину, вытянулся во весь рост и поглядел в голубое небо. День, скорее всего, будет теплым и солнечным.
Я услышал отдаленные голоса, которые доносились со стороны просеки, прислушиваясь, понял, что это монахи о чем-то или с кем-то спорят. Они сидели на поваленной березе, спиной ко мне и увлеченно беседовали с судакатой. То, что я принял первоначально за спор, было именно больше беседой, чем дискуссией. Здесь мне удалось разглядеть судокату, хотя собственно разглядывать было нечего: в воздухе просто висело белое платье в горошек, будто надетое на воздух.
- Там место топкое, болото, да трясина. – Утверждала судоката, а отец Андрогин возражал:
- Как же так!? Это же возвышенность, там поселок был, как он стал болотом?
- А это ты у него спроси!
Она указала на меня. Условно указала – ведь ничего кроме платья не было. И ушла, уплыла, придерживаясь линии дорожки в посадке. Ее изящный контур в горошек еще долго был виден в воздушном мареве.
- Она теперь будет нас преследовать.
Решил отец Климент. Мы начали собираться, чтобы следовать дальше. Отцам на сборы нужно было немного времени. Идти через вспаханное поле было нелегко, поэтому пришлось его обходить, хотя лес, можно сказать, прямо перед нами виднелся. На путь в обход ушло почти три часа. Мы несколько раз останавливались, так как солнце, стоявшее в самом зените, пекло немилосердно, а тени в поле нет никакой. Наконец, на исходе дня подошли к лесу. Было видно, что монахи утомились и нужен был длительный отдых, возможно, что сегодня не пойдем никуда. Однако для этого нужно найти удобную полянку. Мы углубились в лес. Растянулись сначала в цепь, в надежде найти тропу, но только потратили силы, так как тропы мы не нашли, а подлесок становился все гуще. Поэтому мы выстроились друг за другом, чтобы пробиться сквозь плотное сплетение веток. Наконец, с израненными лицами, которые нам раскорябали ветки и иголки акаций (а они во множестве росли в подлеске), мы вышли на довольно ровную поляну, со всех сторон окруженную дубами. Здесь росла невысокая, но жесткая трава, совсем высохшая. Солнце в этот момент уже почти касалось вершин дубов, тень укрывала поляну почти полностью. Тропинки я нигде не видел, так что завтра опять придется пробиваться через бурелом.
Когда наступила ночь, мы сидели вокруг костра, завороженно смотрели на его тусклое пламя. Монахи почему-то не хотели ложиться спать. Мне показалось, что после встречи с судокатой, они находятся в каком-то возбужденном настроение.
- Ведь со смертью умирает и мозг. – Изрек отец Андрогин
- Разумеется. – Подтвердил отец Климент.
- А как же судоката с нами разговаривает, если она, душа и у нее нет мозга?
Отец Климент угрюмо смотрел на костер, долго ничего не отвечал. Я вообще не вникал в их разговор, думал о своем. Наконец отец Климент изрек.
- Душа субстанция простая и эластичная, она, пребывая в теле, обтекает все его поры, проникает всюду. Посему становится как слепок и тела и мозга.
Меня теория монаха заинтересовала, я спросил его.
- Что же ты, отец, утверждаешь душа это копия тела?
Отец Климент даже испугался, затряс головой, затряслась и его борода, выглядело это смешно.
- Нет, нет, это не так. – Поторопился он меня переубедить – Она не копия, но она очень эластична, как бы впитывает ее в себя. Ведь соприкасаясь со всем телом, она соприкасается и с каждой его клеткой, делается такой слепок со всего.
Да, теория забавная у отца получается. Вообще в церкви модо нет единых догматических теорий на некоторые вопросы, один из них – это представление о душе. Что оно такое ясности нет в церкви. Мы легли спать. Палатку снова не стали ставить: монахи просто постелили свои мантии и завернулись в их края, как в коконы, а я лег на пенку. Однако не спалось. Развернувшись на спину, и положив руки под голову, смотрел в небо. Оно было полно ярких звезд. Ни о чем не думал. Это было простое упражнение – не занимать мозг мыслями, добиться его прозрачности, чтобы потом попытаться необожиться. Учение нашей церкви позволяло нам находить новые стороны в аскетических практиках. Ведь отрицая возможность всякого знания о Боге мы фактически оставались в своем догматическом развитии на уровне совершенствования тела, воли, ума – все это было направлено к постижению ничего, так как положительного знания о Боге мы не имели. В этом состояла наша искренняя вера – незнание чего бы то ни было о Творце. Неведение.
Незаметно под эти медленные мысли я заснул. Проснулся в холодную изморось тумана, который стелился над поляной, постепенно испаряясь под лучами восходящего солнца. Приподнявшись на локте, я посмотрел в сторону леса, который к месту нашей стоянке был расположен близко, там, на опушки снова увидел фигуру судокаты, в том же платье в горошек. Слабый ветерок развевал ее пепельные волосы, которые окаймляли контур пустоты на месте головы.
Я поднялся, и движимый каким-то неясным чувством, двинулся к ней. Времени много не понадобилось, чтобы подойти близко и заглянуть в черный овал пустоты ее лица. Судоката не шевелилась, никак не реагировала на мое приближение, только когда я поднял руку, чтобы дотронуться до нее она ожила и протянула ко мне пустой короткий рукав, желая поприветствовать меня. Схватив воздух в том месте, где должна была быть кисть руки, я почувствовал легкое дуновение ветерка. Мне показалось, что она склонила голову набок, просто как-то необычно сместились ее волосы вправо и повисли так.
- Ты помнишь меня? - Голос шел из темного пятна внутри места, где должна была быть голова.
- А должен?
Она качнулась, будто собираясь идти мне на встречу, но только затрепетала на месте.
- Ты меня освободил, тогда, в монастыре. Помнишь?
Воспоминания нахлынули от ее слов, ярко и беспощадно. Главное, о чем подумалось снова: почему я ее тогда отпустил? Из страха или все же по какой-то другой причине. Уж точно не из страха: просто увидел тогда ее глаза и что-то в них такое было щемящие, больное.
- Но я только душа, судоката, сама я не здесь. Сейчас меня ищет твой друг полицейский. Ты же ведь знаешь, какая я стала?
- Синтагма?
- Да. Я все соединяю: живых и мертвых. Ведь земля, воздух, вода, все наполнено теми, кто умер, все на смерть похоже, и всюду в ней жизнь. Именно жизнь и есть вечность, и есть неистребимость сущего.
- Не слушай ее, Буревой!
Услышал я голос за спиной и, обернувшись, увидел обоих монахов, как близнецы похожих друг на друга. Они стояли передо мной: только один с бородой, а другой совершенно с голым лицом:
- Она тебе голову дурит.
Сказал отец Климент, а судокату унесло ветром, только светящаяся пыль в воздухе осталась, но вскоре и она рассеялась. Откуда-то, как эхо, донеся голос: «Не ходите на могилы, вы ничего там не найдтеее!»
[justify]Мы вернулись к своей стоянке. Надо было приготовить поесть, собраться и двигаться в путь. Монахи присели на бревно, которое накануне ночью мы сюда перенесли из леса. Я разжег костер, повесил котелок с кашей – надо было разогреть вчерашнюю еду. Сразу
