- Может не пойдем? – Спросил отец Андроник
- Испугался? – Пошутил я.
- Душа это по большей части наши ощущения. Все что мы собрали за всю жизнь. Я где-то читал, что тело — это такой сосуд для души, плоть помнит все о душе, а душа о плоти в виде как раз ощущений, впечатлений, и чего-то совсем мимолетного, неуловимого.
Каша закипела, отец Климент, продолжая жевать, с помощью коряги снял котелок и поставил на траву. Мы с отцом Андрогином с тарелками подошли к котелку, отец Климент положил нам в них по паре ложек каши. Андрогин снова сел на бревно, поставил тарелку с дымящейся кашей себе на коленки, прикрытые полой подрясника. Обжигаясь, втягивая в рот воздух, чтоб хоть как-то остудить горячу пищу, он продолжал развивать свою мысль:
- Судоката – это слепок души, по каким-то причинам мы ее видим. Не факт, что именно так как она на самом деле выглядит.
Наконец, мы все поели. Тарелки пришлось протереть влажными салфетками. Ближайший водоем находился в районе заброшенного поселка, т. е. в финальной части нашего похода. Нужно было еще пройти лес, найти тропу к могилам. Тем временем закипел чайник, подвешенный над костром вместо котелка с кашей. Отец Климент заварил какие-то душистые травки вместо чая. Он их здесь же на поляне и собрал. Монах, разлив всем чай в железные кружки, присел на бревно рядом со мной. Отхлебывая горячую жидкость, он спросил:
- Что тебе судоката сказала?
Я недоумевал: они вроде за спиной у меня стояли и должны были все слышать, монах понял меня.
- Мы подошли, и она нас сразу увидела, поэтому мы почти ничего не слышали.
- Сказала, что она синтагма.
- Нее, судоката обманывает тебя, она не может быть одновременно в двух местах. А вот то, что судоката возникла по инициативе синтагмы это вполне возможно.
Мы молча пили чай. Оба сосредоточились на молитве отсутствия мыслей. Впрочем, надо было идти. Молча собрали вещи, котелки пришлось просто протереть песком и травой. Так всегда делали, когда не было никакого источника воды: или реки, или озера на самый скверный случай пруда.
В лесу мы довольно быстро нашли тропу, она была узкая, и по ней можно было идти только друг за другом. Нашу цепочку замыкал отец Андрогин, я шел впереди оглядываясь, чтобы понимать насколько отстает Андрогин – у него всегда была проблема с ходьбой, если мы просто шли, то он за нами почти бежал.
- Тебя ничего не напрягает, Буривой. - Спросил отец Климент
- Да, согласен, странная утоптанная тропа, и откуда она здесь.
- Это не тропа.
Мы остановились, в сумерках леса я стал разглядывать тропу, как и отец Климент. К этому времени успел подойти запыхавшийся Андрогин.
- Будто тело тащили или лучше сказать тела. – Сделал заключение он.
- Нет, края ровные, как у ложбинки, это что-то широкое, тяжелое и длинное. Не согласился с ним Климент. Переглянувшись, пошли дальше, но теперь до конца пути не сказали ни слова друг другу. Наконец лес стал редеть и открылся вид на долину пересохшей реки. Зрелище великолепное: пологие склоны брегов, поросшие изумрудно-зеленой травой с фиолетовыми проплешинами чабреца. Мы стояли на одной стороне этой бывшей реки, и какое-то время разглядывали дно ее поросшее ивняком. За ветвями кустов протекал небольшой ручей, все, что осталось от некогда огромной реки, которая оставила песчаные уступы. На них-то и расположилась деревня: несколько полуразрушенных деревянных домов, внутри которых через дырявые крыши росли деревья. В те времена, когда река была полноводной, ее вода подступала почти к самым домам. А над деревней на самом верху крутого берега были видны небольшие сопки – Могилы отверженных.
- И где здесь болото? Как оно может быть в таких местах? Говорю, судоката обманывала нас. – Сказал отец Климент.
Мы начали осторожно спускаться на дно долины. Здесь мы увидели ручей, довольно полноводный и быстрый. Но он был неглубокий, так что в любом месте можно было его перейти вброд. Мы остановились на берегу ручья: отсюда деревня была не видна за высоким обрывистым берегом.
- Смотрите, а вон и дорога.
Отец Андрогин показал куда-то на восток по течению. Действительно, на том берегу виднелась довольно широкая грунтовка. Она будто начиналась прямо из ручья. Дорога, петляла по дну высохшей реки, поднималась на крутой берег и вела в деревню. Надо было переправиться через реку, отцы с удовольствием сняли монашеские сапоги, не ожидая меня, развязывающего шнурки берцев. Пока возился с ними, оба уже были на середине ручья. Вода оказалась холодной как лёд, даже пальцы на ногах ног стыли. Однако она приятно ласкала кожу, а через некоторое время, даже перестало ощущаться прохладное жжение.
Переправившись через ручей некоторое время, шли по грунтовой дороге, неожиданно хорошо укатанной. Такое ощущение, что по ней регулярно перемещались самосвалы. И действительно самосвал стоял в деревне, рядом с одним из заброшенных домов. Из самого дома два рабочих выносили доски и грузили в кузов. Я узнал их – это были рабочие из похоронного бюро «Чёрная лилия», а рядом с входом в дом стоял директор бюро Эрик Котов. Он заметил меня, хмурое его лицо даже не выразило удивления, он пояснил:
- Здесь хорошие дубовые доски, мы их употребляем на изготовление гробов.
- Дома, значит, разбираете.
Подытожил я его объяснение. В это время один из рабочих направился в соседний дом, а второй принялся отдирать доску наружной обивки. Видимо внутри все уже отодрали. Котов хмуро на меня смотрел, у него глаза были какие-то странные, немигающие и без зрачков. Или зрачки такие огромные, что весь глаз занимали.
- Что-то еще? – Спросил он неожиданно
Но я не слушал его, а сосредоточился на том, что наблюдал, как монахи, обогнав нас с Котовым неторопливо фланировали по главной улице деревни. Оба несли в руках свои кирзовые сапоги, связанные за ушки веревкой. Отец Андрогин, который шел впереди, перекинув их через плечо. Я окликнул монахов, попросил их подождать меня, попрощался с Котовым и отправился за ними. Отец Андрогин зачем-то зашел в следующий дом, чего он там забыл, было неясно. Поэтому поспешил догнать их, тем более, что отец Климент вел себя странно: он не обратил внимания на то, что его собрат покинул его и продолжил свой путь по дороге. Можно было это списать только на сосредоточенность его на молитве. С ним такое нередко бывало: настолько погружался в молитвенное состояние, забывал обо всем на свете, и ничего не видел вокруг.
Между тем Котов и один из его рабочих погрузились в самосвал и уехали.
Однако второго рабочего они почему-то не взяли с собой, его нигде не было видно. В этот момент из дома, в который зашел отец Андрогин раздался крик монаха, что-то вроде «Аааа, помогите». Климент тут же очнулся от своей молитвенной спячки, и мы оба бросились в дом. Не сразу сориентировались внутри, несколько комнат были завалены разным мусором: остатки мебели, старые газеты, какие-то тряпки. Теперь мы оба слышали только жалкие всхлипывания Андрогина. На эти звуки и пошли в дальнюю от входа комнату. Комната оказалась самая большая в доме. В ней не было практически никакого хлама в отличие от остальных комнат. Отец Андрогин, забившись в угол комнаты, прикрыв обнаженную голову руками, тонко визжал, не смея посмотреть на то существо, которое стояло посреди комнаты. Если описать ее одним словом, то это человекообразная слизь. Все черты тела обычного человека повторялись этой субстанцией, но было непонятно, на чем все это держалось. Как только мы вошли, и существо услышало посторонний шорох, оно вдруг опало и превратилось в большую темно-серую лужу, которая мгновенно просочилась сквозь щели в полу и исчезла. Андрогин перестал хныкать, отец Климент помог ему подняться, посмотрев на меня сказал:
- Похоже, что это был стопокан.
А значит и все остальные сотрудники похоронного бюро стопоканы. Это существа, которые могут образоваться из могильной слизи в том случае, когда появляется синтагма. Она влияет на это. И как я еще в бюро не догадался, когда за дворником шел к яме! Отец Андрогин приходил в себя, хотя выглядел все еще ужасно – он сильно напугался.
Покинув дом, мы продолжили свой путь и поднимались к могилам, располагавшимся выше самой деревни. Тут надо было идти в гору по узкой тропинке. На этот раз я замыкал группу, а впереди шел отец Андрогин: он все еще нет, нет, да всхлипывал. Иной раз останавливался, поворачивался к нам, хотел что-то сказать, но дыхание у него перехватывало, он махал рукой и шел дальше. Андрогин с таким мужеством всегда сражался с нечистью, а тут весь расклеился.
На отца Климента нашло что-то после этого случая, он был очень разговорчив, думаю, по-своему тоже переживал, пытаясь нервный срыв подавить. Он запыхиваясь от усилий, и оглядываясь на меня говорил:
- Сила нашей Церкви в чем состоит? В том, что мы до конца пошли. Да, апофатическое богословие мы довели до абсурда, как большевики принцип отделения Церкви от государства: если отделять, то никакого влияния на общество, чтобы не было, вплоть до разрушения храмов и расстрела духовенства. Ничто не должно напоминать о Боге. Девственная чистота везде: тогда будет истинно проведен принцип отделения.
Он остановился, переводя дыхание, Андрогин немного вперед ушел.
[justify]- Так и у нас, - продолжил отец Климент. – Мы отрицаем возможность какого-либо положительного знания о Творце и далее просто делаем следующий шаг – ничего познать мы не можем, понять мы не можем. Мы ограничены рамками нашего
