Задумчиво сказал Захар, облизывая ложку с медом. Опять я не мог понять откуда мёд взялся: Зацепин будто из воздуха все эти предметы брал. Лицо у него было какое-то упоротое, небрит, глаза слезятся, чего он так себя запустил. Заметив мой пристальный взгляд, Захар закивал головой:
- Да, да, я тут совсем не слежу за собой, нужды нет. И не удивляйся тому, что иногда что-то внезапно появляется ниоткуда и исчезает в никуда. Здесь все время так.
Захар с удовольствие ел кусок батона, обмазанный сливочным маслом и продолжал мне говорить, безмолвному:
- Но я нашел только множество комнат, которым, как уже сказано несть числа, тут можно бродить вечно и бесконечно. Однако мне так и не встретилась главное помещение, то, в котором находится хозяин всего этого.
Мне подумалось, что Захар спятил совсем, но спросил его не об этом:
- И что в этом мире синтагмы все не по-настоящему?
- Почему, все натурально. Огонь жжет, но не обжигает. Это очень мучительный эффект. – Ответил, жуя, Захар.
- Ты, что возвращаться не собираешься?
Захар перестал жевать, положил бутерброд на стол, лицо его посерьезнело.
- А ты думаешь, зачем я по пространствам бродил. Я нерожденку своего искал, должен же он быть где-то.
Он опять спокойно жевал свой бутерброд, а я лихорадочно пытался собраться с мыслями. Конечно, меня интересовало другое совсем. Судьба Захара для меня оставалась за скобками, как говориться. Я, наконец, собрался с мыслями, и спросил, то зачем пришел.
- А бесы-то где? – Наконец спросил я.
- То есть? – Не сразу сообразил Захар или сделал вид, что не сообразил.
- Обычно бесы управляют адом, где главный их Люцифер и прочие сильные духи тьмы.
- А, ты об этом. – Как-то разочаровано изрек Захар. – Бесы – это сами люди. Точнее их души. Если человек жил только злобой, творил дела зла, его дух, освободившись от тела, наполняют все эти многочисленные комнаты, чтобы мучить этих самых грешников-изгоев, типа синтагмы. Вот и представь их мучения. Грешники с сильной волей, а это как правило колдуны и маги, сопротивляются и противостоят им, но не все же такие сильные были при жизни.
- Как-то все на тюремную зону похоже. – Заметил я
- Ха, верно! – Обрадовался Захар. – А чего удивляться – душа она такая, чувствительная – если здесь злобствует, то уже на земле хочет все устроить так, как в аду будет. Создать, так сказать, привычную среду, в которой будет жить вечно.
Глубокие познания Захара Зацепина мира преисподней меня впечатлили, за несколько месяцев он успел довольно основательно все изучить, хотя чего ему еще оставалось делать-то. Но на главный вопрос, ради которого я его посетил так ответа и не получил – где умные сущности, т. е. духи поднебесные и почему ни одной неприкаянной души не перешло в наш мир. Но Захар понял, о чем я хочу спросить его.
- Здесь всем заправляют ангелы. – Заявил он.
- Ты уверен?
- Абсолютно. Иначе и быть не может. Иначе будет нарушена Божья воля. И в их подчинении находятся демоны. Что касается вашего договора с синтагмой, то все кому хотелось уже давно переправились в ваш мир.
Если Захар хотел меня ошарашить, то добился своего: мой растерянный взгляд был ярким свидетельством этого факта.
- А что ты удивляешься? Никакого подвоха. – Пытался он меня успокоить – Вы же заключили договор, что обитатели ада могут переходить беспрепятственно, вот они и переходят.
- Да, но они обещали, каждый раз спрашивать разрешения, ставить нас в известность. – На этот раз я пытался защищать ускользающую уверенность в незыблемости основных законов мира.
- Но только в исключительных случаях, это же есть в договоре, только мелкими буквами.
Он начал копаться в кипе бумаг, лежащих у него на столе. Вообще, я заметил, что как-то весь дом захламлен: то тут тот там валялись какие-то элементы гардероба (носки, манжеты, галстуки), на спинке кресла небрежно висел банный халат, на полу местами шелушилась кожура от семечек. «Да, - подумал я, - не зря говорят: каков в комнате порядок, таков он и в душе». Захар нашел нужную бумагу и сунул ее мне прямо под нос, бесцеремонно заявив:
- На, читай.
И в самой нижней части договора, мелким шрифтом, так, что мне максимально приходилось напрягать зрение, я прочитал:
«Переход из одного мира в другой в любом направлении, осуществляется сразу по желанию заявителя. И только в исключительных случаях непосредственно связывается желающий через синтагму с руководством Мефодиевской епархии в лице». А далее был пропуск, в который необходимо было вписать имя этого самого лица. Захар торжествовал, закинув ногу на ногу и рваный тапок свисал с его оголенной стопы:
- Вы даже не удосужились вписать какое-либо имя! Так с кем им договариваться? Они просто живут среди вас.
Он встал во весь рост и неожиданно заговорщицки наклонился к моему уху, полушёпотом заговорил:
- У меня вообще сложилось впечатление, что души умерших в Мефодиеве никуда не уходят, а просто приобретают иные формы.
Зная, что можно из пограничного дома Захара, в любом месте, отправится назад не вычисляя координат, я достал зеркальце.
- Ищи Лёшу Больного, он из сквера еще не ушел. – Посоветовал мне Зацепин.
Я уже глядел в зеркало, видел там часть сквера с лавкой и Лёшу, по-прежнему раздававшего лопатки. Их оставалось у него совсем немного. Он сосредоточено возился с ними, перекладывая с места на место, и никак не хотел смотреть на меня. Но все же взгляды наши пересеклись, и вот я мгновенно оказался в сквере. Лёша собирался уходить. Я посмотрел на часы – до начала рабочего дня оставалось десять минут, значит, в Переходе я находился не больше минуты. Эта несоответственность времени там и тут меня пугала.
В епархиальном управлении в нашем кабинете я застал монахов Андрогина и Климента, яростно спорящих между собой. Они даже не обратили на меня внимание, и я тихонько прошел на свое место, включил комп невольно прислушиваясь к их спору:
- Акафист более позднее творение литургической мысли. Я признаю только один акафист – Богородице, творение величайшего гимнографа Романа Сладкопевца. Все остальные - это жалкие подражания ему, совершенно не передающие всю глубину молитвы. Что называется, ни уму ни сердцу. – Менторски вещал отец Климент, давая понять, что не потерпит другого мнения.
Но отец Андрогин, со всей горячностью юности, решительно возражал:
- А как же акафист «Слава Богу за все» творение священномученика Трифона (Туркестанова). Это же непревзойденный гимн Богу, очень величественный, глубокий. Вот послушай.
И монах запел тоненьким голоском: «Господи, как хорошо гостить у Тебя; благоухающий ветер, горы, простертые в небо, воды, как беспредельные зеркала отражающие золото лучей и легкость облаков. Вся природа таинственно шепчется, вся полна ласки, и птицы и звери носят печать Твоей любви. Благословенная мать земля с ее торжествующей красотой, пробуждающей тоску по вечной отчизне, где в нетленной красоте звучит Аллилуия»
Выслушав пение отца Андрогина, я решил вставить свое слово:
- А когда душе хочется петь? Благодарить Бога лучше, чем акафистом и не придумаешь.
Отец Климент, выслушав до конца Андрогина, задумался, успокоился и уже со свойственным ему нарочитостью, примирительно продолжил развивать свою мысль:
- И все же канон, более традиционная для монашеского делания форма. Канон – это правило, а в нем не может быть допущено ни капли эмоций, чего не скажешь об акафисте.
Он продолжал еще говорить, а мне подумалось, что, пожалуй, я не прав, когда думаю насколько хладнокровен отец Климент. Нет и нет! Более страстного, взрывного человека я еще не встречал. Но монах делает титанические усилия, чтобы сдерживать свою натуру! Отец Климент смотрел на меня как на Брута, вонзившего кинжал в своего Цезаря, глаза его пылали, но он взял себя в руки и решил больше ничего не говорить нам. Отец Андрогин рассмеялся, звонко, по-мальчишески.
- Да ладно вам, все равно обе формы прославления Бога используются в практике церкви.
Сказал он, хлопнув себя по коленам ладонями, потом одной ладонью по лбу и снова воскликнул:
- Совсем забыл, за этими спорами! Буривой, тебя же с утра владыка ищет. Он сегодня в епархию на час раньше пришел, все спрашивал тебя, велел, как ты явишься, сразу к нему идти, вот я тебе сообщаю.
Владыку я застал в оранжереи. Так называли комнату, которая располагалась сразу за кабинетом епископа. Он был большим любителем комнатных растений, сам с ними возился, выписывал редкие экземпляры со всех краев мира. В архиерейскую оранжерею, никто не смел заходить, даже полы владыка там сам мыл, как ни старались уборщицы убедить его не делать этого и не порывались каждый раз помыть самостоятельно, но владыка не уступал им эту честь.
Еще из коридора я заметил, что и в кабинет, и в оранжерею двери открыты. Ляли на месте не было. Я постучался в открытую дверь и услышал, как владыка из оранжереи шумнул мне:
[justify]- Буривой, заходи
