Повесть лет без времени или век бесед на обочине

бросился его догонять.

— Понимаешь, — продолжал убеждать подвыпивший Фёдор Николаевич Вадима, — наши никогда не врут. Просто они говорят не всю правду или интерпретируют события в нужном им ключе. Америкосы же и вся, скупленная ими на корню Европа, действуют по заветам Адика Шикльгрубера: «Чем чудовищнее ложь, тем охотнее в неё поверят». Это цитата из его «Майн Кампф». А доктор Гёббельс говорил: «Мы добиваемся не правды, а эффекта».

Зять помог тестю подняться и повёл его, пошатывающегося, к машине.

— При всём опыте и мощи нашей пропагандистской машины мы западу в подмётки не годимся, — продолжал разглагольствовать Фёдор Николаевич, — они на голову выше нас. Потому что не стесняются в методах. А работают они очень грамотно. Почему, думаешь, сейчас в разговорной речи молодёжи так много англицизмов? Скоро наш язык станет как украинский суржик — часть слов на одном языке, а часть на другом. А свадьбы кто-нибудь по-русски играет? Хэллоуин тот же, не к ночи будет помянут. Все традиции стали у пиндосов перенимать. Это они специально насаждают свой образ жизни. И ты повёлся на это.

Окончательно разомлевший старик мешком свалился на заднее сиденье машины, а Вадим пошёл за вещами, которые его тёща уже упаковала в сумки и пакеты. Отдохнувшая «Волга» завелась на удивление бодро. Через сорок минут компания въезжала во двор дома. Проветрившись у открытого окна, Фёдор Николаевич снова был готов к дискуссии.

— Зятёк, ты не обижайся, я уж скажу всё, что хотел. Уедешь, может, и не представится такой возможности, старый я уже.

Вадим вдруг понял, что тесть действительно сильно сдал в последние годы, ему стало жалко пожилого человека.

— Я слушаю, Фёдор Николаевич.

— Чтобы определить, кто прав, посмотри, как мы к ним относимся. Я пропагандистов имею в виду. Мы смеёмся над ними. А они? Они наших ненавидят, слюной брызжут. Вот и делай выводы, кто прав.

Старик немного помолчал и, не дождавшись ответа, продолжил:

— А по поводу, что нас обманывают… Мы, Вадик, в Советском Союзе выросли — между строк читать хорошо умеем. Если кто-то пришёл вторым, мы знаем, кто и почему пришёл первым.

— Я понял, Фёдор Николаевич. Извините, если что не так.

— Ну, давай, обнимемся на прощание.

— Какое прощание, — вмешалась в разговор мужчин Серафима Семёновна, — никуда он сегодня не поедет. Поздно уже. Вадик, ты остаёшься у нас. Куда ты потащишься на ночь глядя. Да к тому же выпивши. Всё, не обсуждается. Я тебе в зале постелю.



Лёгкий и приятный ветерок с вечера окреп и к утру превратился в полноценный листобой, как его называли в старину. Промозглый, пробирающий до костей, он нагнал серых туч, выжал их на остывающую землю и принялся обрабатывать прохожих, легкомысленно одевшихся не по погоде.

Вадим, облачённый в старый дождевик тестя, сидел в полупустом вагоне электрички и наблюдал за борьбой ветра с зонтами опаздывающих пассажиров. Через несколько сидений от него миловалась живописная парочка. Стиль парня напоминал рокерский, а девушка больше походила на эмо.

Мужчина средних лет, скорее всего, какой-нибудь производственник, сидевший на один ряд сидений ближе к парочке, начал громко возмущаться их поведением. Молодые люди фыркнули и поднялись, чтобы уйти. Только теперь Вадим заметил, что парень на самом деле тоже девушка. Возмущение мужчины стало ему понятным. Ему и самому подобное не нравилось, хотя он и считал, что это личное дело каждого и других не касается.

— Вот он, твой Запад, — повернулся возмущённый к своему соседу, очевидно, знакомому, — скоро… начнут у всех на глазах.

— А что, — улыбнулся тот в ответ, — интересное шоу.

Собеседник аж зашёлся от возмущения и смог только махнуть рукой. Скорее всего, приятели продолжали когда-то начатый спор. Тем временем парочка прошла мимо них с вызывающим видом. Рокерша состроила гримасу и показала мужчине язык.

— Видал? — первый спорщик опять повернулся к соседу. — Обнаглели вконец.

— Да брось ты, — всё так же невозмутимо ответил второй, — ну, резвится молодёжь, что здесь такого. В конце концов — это их право. В Европе давно никто на это не обращает внимания. Там даже в церкви однополые браки заключают.

— Вот именно! — первый мужчина чуть не вскочил с места. — Вот в этом вся суть Запада. Смертный грех, за который Господь разрушил Содом и Гоморру, возведён в ранг чуть ли не добродетели, и не кем-нибудь, а Церковью.

— Ну, там немного другое толкование, — не хотел уступать второй, — если внимательно вчитаться в текст, то увидишь, что наказание было за нарушение законов гостеприимства.

— Ага, две тысячи лет толковали однозначно, а теперь появился скрытый смысл.

— Как ты не понимаешь, общество развивается. То, что вчера казалось нормой, сегодня выглядит архаизмом, средневековьем. Если ты не принимаешь изменений, это не значит, что они плохие.

Эмоциональность явно мешала первому спорщику. Он опять смог только удивлённо открыть рот и всплеснуть руками. Правда, через несколько секунд он всё же нашёлся.

— Интересно, что же это за прогрессивные изменения, если большинство их отвергает?

— Новое всегда не сразу признаётся и с трудом пробивает себе дорогу.

— Пока я вижу, что большинство с трудом от него отбивается. Особенно на Западе. Хотя у них всё через это самое место делается. И фонд мира они используют для закупки боеприпасов, и санкции вводят по принципу: «Назло бабушке отморожу себе уши», и войну пытаются остановить, посылая своих советников, наёмников, поставляя вооружение.

— Правильно, а как иначе. Всё это есть и с нашей стороны. Они видят только силовое решение вопроса.

— Вот! Вот ответ на вопрос — кто первый начал. Им нужен конфликт, они надеются нас уничтожить или поставить на колени, потому всё и затеяли. Если бы они хотели мира, то действовали бы по-другому. Пожар не тушат бензином.

Разговор стал слишком громким, на спорщиков стали оглядываться, и они замолчали. «Везёт мне в последнее время на дискуссии о противостоянии России и Запада», — подумал Вадим. Похоже, страна живёт только одним — войной. Это не удивительно, странно другое: множество людей с разными взглядами. Что-то не похоже на «общество сплотилось вокруг своего лидера».

Тем временем вагон постепенно заполнялся. Скоро все сидячие места оказались занятыми. Споров нигде больше не возникало, люди ехали молча, погружённые в свои проблемы. По салону прошлись продавцы всякой мелочи, собрали дань попрошайки, внимательно вглядываясь в лица, проследовал наряд полиции.

Вадим смотрел в окно. Хотя солнце сегодня скрылось за тучами, красочность пейзаж не потерял. Всё так же белели берёзы в золотом ореоле, отмытая от пыли трава сверкала зеленью, багряные пятна по-прежнему мелькали среди жёлтой листвы. «Депрессивная картинка, — убеждал себя, объятый непонятной тоской, путешественник, — Средиземноморье тоже очень красивое, и пейзажи там гораздо жизнерадостней».

Громкий голос заставил Вадима обернуться. В тамбуре полицейские нашли свою жертву. Бородатый кавказец доказывал, что у него всё в порядке с документами, но стражи, очевидно, были с этим не согласны. Кончилось тем, что джигиту заломили руки и продержали так до ближайшей станции, после чего вывели на перрон. Электричка простояла гораздо дольше обычного. Нетерпеливые пассажиры начали было волноваться, но завсегдатаи успокоили их — так бывает, входим в график.

В вагон ввалился мужик, едва держащийся на ногах. Сердобольная бабушка уступила ему место, а электричка, словно только этого и ждала: двери закрылись и мимо окон опять замелькали столбы. «Любят у нас пьяных», — констатировал Вадим. Снова появились торговцы и побирушки. Через несколько минут прошёл тот самый кавказец, которого только что задержала полиция.

— Во, видал? — вечно всем недовольный мужик толкнул в бок собеседника, — откупился. Быстро он разрулил ситуацию.

— Почему сразу откупился, может, у него всё в порядке.

По голосу второго спорщика чувствовалось, что он согласен с первым и возражает по инерции.

— Конечно, в порядке, он купил все положенные документы заранее, а менты просто стригут их.

— Ну да. Здесь ты, пожалуй, прав.

— Да-а. Далеко мы так не уедем. Такую страну развалили. Всюду пьянь, — спорщик кивнул на недавно вошедшего мужика, который успел уснуть и теперь клонился набок, почти падая с сиденья, — коррупция, бескультурие.

— Вообще-то — бескультурье, — ухмыльнулся собеседник.

— Во-во, всеобщее бескультурие. Зато президент цветёт и пахнет, с каждым днём всё шире и шире.

— А он-то здесь при чём?

— А кто при чём? Я, что ли страной руковожу? Больше двадцати лет у власти, а ни фига не сделал.

Пришла пора второму спорщику удивляться.

— Как это? Ты что, забыл, как мы жили в нулевые?

— Ну и что? В заслугу ему это, что ли ставить? Что мы своим горбом из нищеты вылезли?

— Подожди, — спорщик явно был не готов к таким аргументам, — а влезли в нищету мы не своим горбом?

— Продали нас пятнистый с алкашом, вот и влезли.

— Круто у тебя получается. Когда упали ниже плинтуса — государство виновато, а когда из ямы вылезли — это мы сами.

— А что вылезли, — не сдавался спорщик, — хорошо живём, что ли?

— Нормально живём. Не жируем, но и не бедствуем. Каждому кажется — он такой распрекрасный, что за свой труд должен получать больше. И всегда — раньше было лучше. Всё твоё недовольство не оттого, что тебе чего-то не хватает, а оттого, что у кого-то больше, чем у тебя. В чужих руках всегда толще. Пойдём уже, приехали.

Действительно, вагоны медленно плыли вдоль московского перрона. Увлечённый чужим разговором, Вадим не заметил, как поездка закончилась. Дождь в городе поливал даже сильнее, чем на станции, где он спасся от него в электричке. Накинув выручивший его дождевик тестя, парень долго пытался справиться с огромной пуговицей, не желающей лезть в тугую петлю. Наконец, ему это удалось. Других происшествий до самого дома не случилось.



Золотой шар на голубом небосводе за целый день не смог высушить все лужи, налитые вчера сердитыми тучами и, покраснев, стыдливо спрятался за почерневшими в одночасье пиками елей пригородного леска. Бодрый стук в дверь оторвал Вадима от созерцания битвы ворон на автостоянке под окнами, которые сражались за пакет с объедками, украденный из мусорных баков. На пороге, в сверкающем, как новогодняя ёлка, платье, стояла соседка из квартиры этажом выше с совсем непраздничным выражением лица.

— Вадим, мы сегодня Гришу провожаем, мобилизовали его. Приходите. Он о вас всегда так хорошо отзывается, очень вас уважает, ему будет приятно.

Гришей звали её сына — тихого и вежливого парня с широченными плечами, бычьей шеей и впечатляющей мускулатурой, который работал сварщиком на стройке. Как многие из наделённых природой огромной физической силой, он отличался добродушием и несколько упрощённым интеллектом. При этом он, как любят говорить школьные учителя, тянулся к знаниям — часто заходил к Вадиму, у которого скопилась неплохая библиотека, за книгами.

— Спасибо за приглашение, но я сейчас очень занят, у меня срочная работа, я не могу.

Никаких дел у него, конечно, не было — ему претила шумная компания сильно