Повесть лет без времени или век бесед на обочине

выпивших людей. Да и повод гулянки не вызвал энтузиазма у закоренелого пацифиста.

— Жалко. Ну, может, всё же зайдёте? Я вас очень прошу. Гришеньку ведь провожаем, — лицо соседки сморщилось, в уголке глаза заблестела капелька, — кто знает, как всё сложится.

— Хорошо, хорошо, — парень не выносил женских слёз, — я зайду.

Взяв в качестве подарка книгу из серии «Библиотека приключений», предпочтение которым отдавал будущий солдат, Вадим поднялся к соседям. Встретили его, действительно, как родного. Виновник события обнял так, что у гостя, тоже не хиленькой комплекции, затрещали кости; усадили на почётное место рядом с родителями, поближе к провожаемому; представили остальным гостям чуть ли не профессором и другом семьи; налили штрафную и не успокоились, пока вновь прибывший её не выпил.

Справа от Вадима сидел молчаливый глава семьи, который опрокидывал в себя рюмку за рюмкой, как на каменку плескал, почти не закусывал и совсем не пьянел.

— Юра, — представился сосед слева, худощавый парень среднего роста, лет тридцати, с живым, подвижным лицом и цепкими глазами.
Вадим тоже представился, они обменялись парой ничего не значащих фраз и влились в общую беседу. Веселье входило в основную фазу. Гости достаточно разогрелись, закусывая салатами; один из них начал разминать пальцы на аккордеоне; хозяйка с добровольными помощницами принялась менять тарелки, готовясь к подаче горячего; курящие потянулись на лестничную клетку.

— А пошли на балкон, — предложил Юра, — а то со всеми тесновато.

Когда сосед поднялся со своего места, Вадим увидел на его пиджаке, висевшем на спинке стула, орден Мужества и несколько медалей. На балконе он заметил, что на левой половине лица Юрия, от виска через скулу проходил страшный шрам. Стало понятно, почему парень не очень уверенно владел левой рукой.

— Уже побывал там? — закурив, спросил Вадим и кивнул на багровую полосу.

— Да, я в отпуске после госпиталя.

— В отпуске? То есть снова поедешь?

— Да, уже скоро.

— Добровольно?

— Конечно, — Юрий слегка удивился, — насильно туда никого не гонят. Если очень не хочешь, можешь отказаться. Тогда тебя пошлют на вспомогательные работы, но, скорее всего, уволят. У нас таких не любят.

Противоречивые чувства овладели Вадимом. С одной стороны, перед ним стоял настоящий агрессор, человек, убивавший свободолюбивых украинцев, но, с другой стороны — это был обычный парень, такой же, как и он сам, только немного моложе. В его глазах не горел фанатичный огонь; не кипела злоба на искривлённом от ненависти лице; он не был одержим жаждой наживы и не производил впечатления обманутого пропагандой глупца.

— А ты, как я понимаю, из миротворцев? — спросил Юрий без тени насмешки или презрения.

Вадима почему-то кольнуло это определение. Он, стараясь не смотреть на увечье собеседника, принялся пересчитывать банки с соленьями, стоящие на полках, и попытался определить, сколько лет лежащим наверху лыжам.

— Как ты догадался?

— У меня теперь глаз намётанный. Там, на фронте, многому учишься, и многое начинаешь понимать.

— И что ты, например, понял? — сам того не желая, Вадим не смог скрыть неприязнь.

— Что отсутствие действий, тоже является действием. Рано или поздно всем воздастся по заслугам. Думать каждый может, как захочет, это его право. Такое же, как и право поступать или не поступать в согласии со своими мыслями. Но оцениваться будут действия.

— И кто будет оценивать?

— Господь. Каждого ждёт судьба, которую он заслужил.

— А что будет критерием оценки?

— Любовь к Родине. Для вас в тылу это, возможно, звучит пафосно, но там на передовой кровь, пот, грязь и, прошу прощения, дерьмо, быстро сбивают любую шелуху. Там высокие слова имеют своё настоящее значение.

— Патриотизм не оправдывает войну, — не упустил Вадим возможности возразить, — с той стороны тоже воюют люди, которые любят Родину, но свою. Часто слепой патриотизм быстро становится фанатизмом, а это уже бесчеловечно и даже преступно. Достаточно вспомнить черносотенцев времён первой мировой, погромы и убийства разъярённой толпы.

— Весь вопрос в том, на чём построен патриотизм. На любви или на ненависти. Не верю я в беззаветную любовь к Родине тех, кто кричит: «москаляку на гиляку».

— То есть ты считаешь, что с той стороны никто Родину по-настоящему не любит.

— Нет, почему, я такого не говорил. Любят. Только мозги у них промыты начисто. Они искренне верят, что мы отсталые орки и хотим поработить их прогрессивную, светлую страну.

— А у нас не промыты? Ну, с орками всё понятно, а с порабощением… разве это не так?

— У нас? Сходи в Донецке на Аллею ангелов. Прочищает мозги лучше любой пропаганды, ничего промывать не надо. Если мы не уничтожим сволочь, которая забивает им головы, такие аллеи будут по всей стране.

— Как-то это неуважительно к людям — считать, что целому народу можно запудрить мозги.

Юрий неподдельно расхохотался:

— Кажется, это мой аргумент. Именно засорённость мозгов россиян зомбоящиком — одно из главных доказательств либералами своей правоты.

— То есть, ты отказываешь либералам в патриотизме?

— Нет, я с этого начал. Думать — право каждого, как и право решать, что делать, опираясь на свои понятия Родины и патриотизма. Но оцениваться будут поступки. Тот, кто решил отсидеться, в результате окажется не у дел, а кто начнёт вредить, ответит по закону.

Непонятно почему, Вадим испытывал неловкость. Ему очень хотелось прочесть нравоучительную проповедь этому солдату, но он чувствовал его превосходство над собой. Какая-то необъяснимая сила исходила от собеседника и не давала убеждённому пацифисту начинать разносить оппонента в пух и прах, что он много раз делал со многими своими знакомыми, осмелившимися в его присутствии говорить о вынужденной необходимости боевых действий.

Собеседники закурили по второй. Их уже звали к столу, горячее стыло, но оба рвались продолжить разговор. Вадима подкупала спокойная уверенность собеседника, который не горячился, не повышал тон. Это заставляло и оппонента держаться в рамках приличия.

— Возможно, ты прав, но только до оценок ещё далеко. Неизвестно, кто будет их давать, а от этого зависит, какими они будут. Цивилизованный мир не согласен с точкой зрения России и помогает стране, подвергшейся агрессии. Сумеет ли Россия преодолеть коллективные усилия — это ещё вопрос.

Выражение лица собеседника резко изменилось — оно стало скучно-сочувствующим.

— Жаль. Мне казалось, что вы, — вдруг отказался он от обращения на «ты», — просто пацифист. С такой позицией я не согласен, но она вызывает уважение. Её можно понять. Но ваш крайний аргумент говорит, что вы из либералов. Надеюсь, из пассивных, иначе с вами будет лучше разговаривать в другом месте.

— Вы не ответили, — тоже изменил обращение Вадим.

— Хорошо, я отвечу. Хотя я это уже говорил. Оценивать и воздавать по заслугам будет Господь. Для него не имеют значения результаты противостояния. На всё остальное я отвечать не хочу потому, что этот спор будет бессмысленным. У нас разные точки зрения и совместить их невозможно.

— Да, в этом вопросе мы не поймём друг друга.

— А знаете, — вдруг оживился Юрий, — пожалуй, я всё же объясню вам, почему на фронте сложилась такая ситуация. Это очень хорошо говорит о противнике.

— Вот как, — Вадим не смог не съехидничать, — интересно будет послушать.

— Перед началом операции определённые, очень влиятельные, круги, их сейчас принято называть элитами, гарантировали, что после захода российских войск они возьмут на себя управление освобождёнными территориями. Поэтому первоначально мы и шагнули так широко, не оставляя в тылу гарнизонов. Но нас в очередной раз предали. Вместо обещавших взять власть в свои руки, вернулись старые управленцы. В результате наши коммуникации остались неприкрытыми. Пришлось срочно их сокращать, отходя назад.

— То есть так широко шагнули, что штаны порвали.

— Ничего, топтать фашистскую гадину мы сможем и в порванных штанах, тем более что вот этим призывом мы их залатаем.
В воздухе повисла напряжённая пауза. Противники готовы были наговорить друг другу гадостей. Только то, что оба находились в гостях, сдерживало их.

— Ребята, хватит курить, стынет же, — на балкон заглянула хозяйка квартиры.

— Да, да, мы уже идём, — ответил, улыбаясь, Юрий. И после того как дверь закрылась, добавил, протянув руку, — в любом случае мы оба, каждый по-своему, хотим добра нашей Родине. Так?

Вадим помедлил с ответом, но всё-таки произнёс:

— Родине, но не государству.

— Хорошо, государство будем строить, чтобы устраивало всех.

— Такого не бывает.

— Но попробовать стоит?

Улыбнувшись, Вадим, наконец, пожал протянутую руку.

Вернулись к столу спорщики вовремя — горячее перестало быть обжигающим и приобрело ту самую температуру, когда его вкус раскрывается полностью.



Нервное напряжение последних дней привело к тому, что вчера вечером Вадим напился до положения риз. Этого с ним не случалось несколько лет. Даже после развода он себе такого не позволил. Утром голова не просто гудела, а звенела. Только после того, как звон прекратился, а потом начался снова, парень сообразил, что это телефон.

— Да, — еле выдавил он из себя, поднеся аппарат к уху, не нажав на кнопку приёма, и моментально отбросил его потому, что очередная трель взорвалась у него в голове.

Пришлось вставать, лезть за телефоном под кресло и, учитывая полученный опыт, держать его на расстоянии от уха.

— Вадичка, приезжай скорее, у нас беда, на тебя вся надежда, — зарыдала трубка голосом мамы.

— Что случилось? — Вадим мгновенно перебрал в голове самые ужасные варианты несчастий.

— Валечку забирают.

Валечкой она называла своего младшего сына, соответственно, брата Вадима — Валентина. Парню уже стукнуло тридцать, он успел завести двоих детей, но для матери всё равно был Валечкой.

— Кто забирает, куда, за что? — спросонья Вадим ничего не мог понять.

— Ну как куда, на войну. Куда же ещё.

— Он же айтишник, его не должны трогать, — всё-таки сообразил Вадим.

— Он сам заявление написал, — рыдания не давали женщине говорить, — до… бро… воль… но.

Вадим растерянно осмотрелся по сторонам, соображая, что нужно делать. Наткнувшись взглядом на джинсы, он начал собираться, не выключая телефона.

— Папа что говорит?

Отец братьев пользовался в семье непререкаемым авторитетом. Полковник милиции в отставке, он приучил сыновей, что его слово — закон. Правда, на смену места жительства Вадим пошёл вопреки его воле, но здесь ему удалось отстоять своё право на самостоятельное решение.

— Он говорит: «Пусть идёт. За старшего брата долг отдавать надо», — из трубки хлынула новая волна рыданий.

«Такое вполне в характере отца» — подумал Вадим. Он наконец сообразил, что надо делать.

— Хорошо, я понял. Не плачь, мама. Я сейчас еду к Вальке и поговорю с ним.

Приехать к брату Вадим решил без звонка. Он вызвал такси, и через двадцать минут уже нажимал кнопку домофона. Дверь открыла Маша — жена Валентина. Смерив деверя взглядом, она бросила: «Явился, герой», и, резко повернувшись, ушла. Это говорило о напряжённой обстановке в семье. Обычно невестка