Муха с недоумением уставился через стекло на Хвостикова.
– Чё?! – растерялся тот.
– Через плечо! – рыкнул Муха. – Не исполнять, не исполнять надо было, - нагнетающим грозу голосом. Готовым вот-вот взорваться, краснея от натуги громко прошептал он. – Не-ис-пол-нять! Блядь-сука-козёл-вонючий! Не-ис-пол-нять! А-пиз-дить! Сука-блядь! От-пиз-дить! – по слогам произнёс Муха. – Боль-но-и -дол-го-пиз-дить-пиз-дить-пиз-дить-по-ка-не-приз-на-ет-ся!
Хвостиков сбледнул, передёрнул плечами. Адреналиновый страх отяжелил колени; холодный нервный мороз игольчато проскользнул между лопаток и заставил пошевелиться коротко остриженные волосы на затылке.
– Что ещё? – спокойно, будто перед этим не исходил на говно, спросил Муха.
– Тапёра с бабой на вокзале задержали.
– Тапёра выебать, бабу – отпустить, – меланхолично проговорил Муха.
– Как? – Хвостиков подумал, что ослышался.
– Показать? – ехидно поинтересовался Муха.
– Тапёр – мужик, – подкорректировал свои слова Хвостиков.
– И что это меняет? – ехидства у Мухи не занимать.
– Э…э…– начал лепетать Хвостик. – Это… попахивает…
Муха громко и непринуждённо рассмеялся.
– Да шучу, шучу, Хвостик. Сделайте наоборот…
– Ну и шутки у вас, товарищ майор, – облегчённо выговорил Хвостик.
– Что поделать, Хвостик, – Муха прямо, не скрывая, издевался над Хвостиком, – шутка юмора у меня такая, стралей! – и мгновенно умолкнув, зло зыркнул на того, - есть претензии – в письменном виде мне на стол!
– А после что с ними делать?
– Мозги совсем на службе отсырели? Послать их… – Муха махнул неопределённо рукой.
– К такой-то матери! – бодро вставил Хвостиков.
Муха заинтересованно посмотрел на дежурного, будто видел его в первый раз. С минуту, молча, пристально вглядывался в его лицо.
– Нет, - задумчиво сказал Муха. – Ни к чьей матери посылать не надо. Где?
Дежурный мотнул головой в сторону обезьянника, там, мол, и сидят. Муха одобрительно наклонил голову, пусть, дескать, сидят, и направился в «ожидаловку». Хвостик высунул голову в окошко и крикнул вдогонку:
– Муха, там пацаны немного расслабляются.
Не оборачиваясь, Муха поднял правую руку и щёлкнул пальцами: «Ок!»
***
Из приоткрытой двери густо пахло табаком и свежим, возбуждающим самые скрытые и сокровенные желания, самые лучшие побуждения, светлые и доблестные, не перепутать и спросонья, нежным ароматом водки.
– Скоро Муха появится, – послышался один голос.
– Да уж, – то ли разочарованно, то ли еще как, другой.
– Можем не услышать, – прорезался третий.
– Услышим, – успокоил первый. – Он, говнюк, берцы с титановыми набойками и подковами носит. Издалека слышно…
– Эти, что ли? – это снова спросил третий.
Чуткий слух Мухи распознал стук набоек о столешницу.
– Бля! – всполошился второй. – Сука! Он же, блядь говнистая, может, как кошка подкрасться, и тогда нам…
– …пиздец, – закончил пламенную речь подчинённого Муха, и шагнул в комнату.
Повёл недовольно носом.
– Пьёте, бляди?!
Троица, два прапора и сержант, по виду недавний дембель, форма висит мешком, замерли в торжественном молчании. Муха, мягко ступая каучуковыми подошвами, приблизился к столу, взял литровую бутылку «Президентской Особой». Отвинтил крышку, придирчиво понюхал, затем сделал долгий глоток из горлышка. Посмаковал во рту. Проглотил.
– Чё празднуем?
– Макар, – прапор первый хлопнул рукой по плечу сержанта, – вливается в наши ряды.
– Вливается. – Муха снова приложился к горлышку и уже пустую бутылку бережно поставил на стол. – Это очень хорошо! – наколол на зубочистку маслину и отправил в рот. – Всё?
Макар подскочил на месте, радостно затараторил, возбуждённо, искренне и от всего сердца:
– Да что вы, товарищ майор! Целый ящик купил! Вот, смотрите! – кинулся выставлять бутылки из шкафчика на стол.
– Вот, товарищ майор! Мама тут пирогов напекла с картошечкой, с грибочками, с капусткой и шанежки тоже; рыбки нажарила, котлетки куриные приготовила!
Муха довольно, не скрывая удивления, смотрел на мечущегося Макара. Ждал, когда тот успокоится. Следил за ним и что-то вычислял в голове. Затем видя, что суета не прекращается, произнёс: «Стоп, Макар! Наливай чарующего колдовства в хрустальный мрак стаканов!» Чем ввёл в кратковременный ступор сержанта. Из него тот вышел быстро. Выставил на стол четвёртый стакан и наполнил его водкой с мениском. Прапоры между собой переглянулись. «Молодец, сержант! - говорили их взгляды. – И Муха – тоже; умеет, когда надо не только ботинком рёбра крушить».
Прежде, чем выпить, Муха снял китель, беспокойно звякнули медальки, был в главке. Сорвал галстук, расстегнул пуговицы форменки. Снял рубашку и остался в майке-тельняшке. Поиграл мускулами. Покрутил головой на бычьей шее. Сел на стул. Снял туфли, обул берцы. Любимые, вошедшие в мифологию о нём, Мухе-Цокотухе. Зашнуровал. Встал. Подпрыгнул. Дробный цокот, эхом, рассерженным отражаясь от стен, выскочил в коридор. Весь вид Мухи, мужественный и сильный, говорил, что вот теперь можно и выпить. Вздохнул и медленно, не торопясь, выпил медленными глотками водку.
Не выпуская воздух, обвёл «ожидаловку» чутким взглядом хозяина, от такого ничего не утаишь, и остановил его на Тохе-барсетке. Тот сидел на стуле в правом углу между стеной и рукомойником. Тоха почувствовал взгляд, поднял голову и от страха чуть не пустил гусей из зада. Муха медленно выпустил воздух через сложенные трубочкой губы: «Ху-у-у!», произнёс затем, выдавив весь воздух из лёгких с заметным свистом. «А вот и герой нашего времени!» Тоха-барсетка сжался, насколько позволяли габариты, и втянул голову глубоко в плечи и зажмурил глаза. «Что ты там сидишь, скучаешь, – продолжал Муха, – мы тут празднуем, понимаешь, а ты, вроде как в стороне». И делает пригласительный жест к столу. «Или Тоха-барсетка брезгует ментовской хавкой?» Тоха изо всех сил старательно затряс головой, нет, мол, что вы, как можно. Муха тогда повторил, что приглашает его к столу. «А бить не будете?» – испуганно спросил Тоха-барсетка. Менты брызнули со смеху. «Ты, чё, Тоха, в натуре, рамсы попутал? – спросил прапор-первый. – Иди, давай, когда приглашают». И протянул наполненный до краёв стакан. Тоха стрелой метнулся к столу. Схватил стакан и жадно осушил. Вертя в руке пустой стакан, Тоха удивлённо посмотрел на ментов, переводя изумлённый взгляд с одного на другого. «Вода», – виновато произнёс он. «Ты думал, тебе и, вправду, тут ханки нальют?» – поднялся со стула Муха. Тоха утвердительно кивнул головой. «Х-х-хык-к-к!» – Муха резко ударил Тоху под печень. Того свернуло калачиком. «Один удар по печени равен литру выпитого пива. Повторить?» – зло ощерился Муха. «Повторить?» Тоха, не в состоянии говорить, дыхание спёрло, тупая боль сковала тело, лишь выпучил по-рачьи глаза и широко раскрыл рот, пытаясь протолкнуть в лёгкие хоть немного воздуха. «Н-н-на!» – Муха правой ногой ударил в подбородок. На мгновение Тоха приподнялся над полом, и мячиком полетел в угол-ворота.
Прапорщики и сержант онемели от такой демонстрации жестокости. «Что? – поинтересовался Муха. – Жалко? Нашли кого…» Налил в стаканы водки и приказал выпить. Но, впрочем, приказывать было лишним. Это было лучшим средством снять стресс от только что увиденного.
Спустя полчаса, порядком угашенный сержант молотил руками-ногами по телу Авоськи. Нового наивного бомжа, приведённого на пиршество ментов. Авоську приковали наручниками к трубе отопления. «Так его, так его!» – подначивали сержанта прапора и Муха. Переусердствовав, в развороте сержант плюхнулся на пол и уставился непонимающим пьяным взглядом на давящихся от смеха старших товарищей. «Уморил!» – сказал весело Муха, выпил водки, подошёл, помог подняться сержанту. Тот вернулся к столу. Заботливые товарищи наполнили стакан: «Пей!» Он выпил. «А теперь, Макарушка, смотри, Муха-Цокотуха будет мастер-класс показывать!» Благоговейно, заплетающимся языком произнёс прапор-второй, повернув голову Макара в сторону Мухи. «Учись!»
Муха, будто исполняя одному ему известный ритуальный танец, стоял перед Авоськой и выбивал чечетку. Стоял, не напрягшись, слегка расслабленно; вынеся вперёд носок берца, стучал перекатом носок-пятка…
[justify]Правой ногой, левой… правой ногой, левой… перекатом… перекатом… носок-пятка… носок-пятка… Никто не уследил движения. Голова Авоськи внезапно откинулась назад, он издал нутряной стон, кровь изо рта веером поднялась вверх и осела на потолке. Следующие удары зрители уже отслеживали: вслед за ударами раздавался хруст, Муха с усердием бил-крошил голени и колени. Не меняя выражения
