– Мелочи отбросьте и перейдите к главному, – попросил мужчина.
– Хорошо, Аркадий Львович, – послушно сказала доктор. – Нина – беременна. Срок приблизительно девять недель. Если – коротко.
Аркадий Львович дружелюбно заулыбался и посмотрел Нине в глаза. Но от его взгляда ей стало очень неуютно, зачесались дико пятки, зазудело между…
– Что ж это мы, голубушка, то в петлю упрямо лезем, то вены вскрывать бросаемся? Заняться больше нечем, что ли? Полезным, чем-нибудь. – Мягко выговаривая слова, словно они были изготовлены из сладкой ваты, начал Аркадий Львович.
Нина отрицательно замотала из стороны в сторону головой.
– Как понимать изволите этот жест, голубушка? – ватные шарики его слов обволакивали сознание. – Нечем? Или – занять некому? – он снова посмотрел в сторону Левадии Николаевны и с укором той выговорил. – Безобразие, полное и открытое. Саботаж или что-то другое?
Левадия Николаевна работала и служила не первый год и не раз слышала это и подобное от Аркадия Львовича, всё зависело от ситуации. С серьёзным лицом она отчеканила:
– Прикажете – займём. Найдём – чем. Отыщем – кому.
– Вот видите, – снова обратился Аркадий Львович к Нине. – Вам надо сейчас о ребёночке заботиться, а не думать о том, как побыстрее да половчее вычеркнуть себя из списков.
– Каких? – испуганно проговорила Нина.
– Живых, – как нечто доступное без сложных объяснений произнёс Аркадий Львович.
На несколько минут в палате установилась тишина. Левадия Николаевна продолжала стоя листать какой-то журнал. Время от времени поправляя то причёску, слегка приглаживая свободной рукой, то очки, якобы съезжающие с переносицы. Аркадий Львович сменил позу. Положил ногу на ногу, скрестил пальцы, обхватил колено и уставился, почти не моргая, куда-то вдаль. Взгляд его упирался в белую, недавно выкрашенную стену. Но Нине казалось, стена вовсе не преграда для его взгляда. Препятствие – вроде стекла…
Эмма тоже замерла неподвижно на своей койке. Ни одна пружина не пропела ни одной фальшивой ноты.
– Ну, так, на чём это мы, собственно, остановились? – внезапно разорвал кисею тишины острый голос Аркадия Львовича.
Левадия Николаевна медленно оторвалась от пристального перелистывания журнала.
– Я распоряжусь насчёт чая.
– Чай, это знаете ли, весьма замечательно, – не глядя в её сторону, сказал Аркадий Львович, в тоже время, обращаясь ко всем находящимся в палате. – Уж, будьте добры. – И резко бросил бисер букв в пространство: – Гуру?
– Здесь! – всколыхнулась тонко Эмма, выйдя из оцепенения.
– Гуру, – уже мягче повторил он, – оставляю на твоё попечение, – не меняя позы, продолжал Аркадий Львович, – и твоё усмотрение… нашу самоубийцу-любителя. Объясни, будь добра, что в её положении это, – он встал со стула и покрутил пальцами в воздухе, – как-то неразумно. Детством попахивает. Сплошь инфантилизм.
Какое-то мгновение он ещё побуравил стену взглядом и направился к двери и столкнулся с медсестрой.
– Товарищ полковник, – удивилась та, – а чай, как же?
– Пожалуйста, оставьте женщинам, - распорядился он. – Да! вот ещё что – снимите вязки с пациента.
– Так она ж чего доброго, – начала решительно медсестра, – повторит снова…
7
Аркадий Львович посмотрел на Нину и улыбнулся.
– Ничего больше такого не будет. Мы – договорились. – от его слов у Нины потеплело на душе. – Правда, Нина?
– Да! – горячо подтвердила она и заплакала.
– Правильно, – добавил он, – ты поплачь. Слёзы, они очищают душу.
Затем Аркадий Львович обратился к Эмме:
– Гуру, ты за них в ответе. – И указал взглядом на Нину.
Кастаньетами сухо щелкнула дверь и, чечеточкой ей вторил замок.
– Эмма, почему он тебя назвал – гуру? – спросила Нина, когда палата опустела от визитёров.
– Гуру – учитель…
– Ты – учитель? – удивилась Нина. – Преподавала в школе?
– Нет, – коротко отрубила Эмма.
– А где? – продолжала допытываться Нина.
– Нигде, – Эмма зашлась кашлем. – Холодно мне что-то. – Она одела шерстяные вязаные носки, свитер под халат и плотно запахнулась.
– Тогда почему – Гуру?
– Потому, что познала здесь – Истину. – Ответила Эмма и предложила. – Давай поспим немного. Поплохело что-то.
Эмма легла, укрылась с головой одеялом и отвернулась к стене. Нина одна, в полной тишине выпила чай.
– Эмма, ты спишь?
– Уже нет. Что хочешь-то?
– Почему он сказал, что ты «за них в ответе»? что он имел ввиду? Меня?
– И тебя и твоего ребёнка, - не меняя позы, ответила Эмма. – Отдыхай!
«Как? – мысленно разговаривала с собой Нина. – Какого ребенка?»
Затем последовала совету соседки и легла. Сон не шёл. В голове вертелись думы одна другой не лучше. И не радостней. Ребёнок? От кого? От Жени, вряд ли. С ним давно никаких отношений не было. Только совместное проживание. Ребёнок в тюрьме… Нина закусила край пододеяльника, чтобы сдержать стон и беззвучно заплакала. Что с этим ребёнком будет, кто из него вырастет, если жизнь начинается с зоны? Сделаю аборт, твёрдо решила для себя Нина и забылась сном, тяжёлым, прерывающимся, душным…
«Ужинать!» – голос разносчицы вырвал Нину из колких объятий тяжелого сна. Она подошла к двери и поинтересовалась, что дают. Полная, беззубая зэчка, в застиранном до блёклости безразмерном халате, в такой же косынке, повязанной вокруг головы, ответила, что как обычно. И перечислила: макароны или перловка, хлеб, чай с сахаром. Нина произнесла, что не густо. Зэчка засмеялась щербатым ртом и добавила, что густо будет дома. А тут хавай, милая, то, что дают. И что пора отвыкать от ананасов в шампанском. И ещё раз явила Нине щербатый рот: «Ешь ананасы и рябчиков жуй, день твой последний приходит буржуй!» И покачивая из стороны в сторону тощим задом, шаркая, удалилась в сумрак коридора.
***
Нина поставила тарелки на стол. В нерешительности застыла, будить или нет Эмму. Решила, бужу. «Эмма», – Нина осторожно похлопала её по плечу. Та не отреагировала. Тогда Нина сильнее похлопала. Тут Эмма повернулась на спину и её взгляд, пустой и отрешённый направился прямо в глаза Нины. «А-а-а!» – истошно закричала Нина, бросилась к двери с призывом, что Эмма, наверно, умерла. Присутствие, как казалось Нине, мёртвого человека в палате наполняло её первобытной брезгливостью. Медики прибежали оперативно. Сухонький, невысокого роста старичок, гладко выбритый – доктор – определила Нина – и уже знакомая её медсестра. «Чего верещишь? – с порога в лоб она спросила Нину. – Уселась на койку и язык в жопу!» «Прекратите, Соня, – заговорил доктор. – Так нельзя!» Соня послушно кивнула и приложила ватку с нашатырём к носу Эммы. На её лице отразилась едва заметная гримаса. «Хорошо», – резюмировал доктор, помахал у глаз рукой. Зрачки не отреагировали. «Плохо, – так же спокойно сказал он. – Соня готовьте шприц. Два кубика… и, пожалуй, кубик… Думаю, обойдётся и на этот раз». Соня привычным, отработанным движением наполнила шприц, выпустила через иглу воздух и несколько капель раствора. Затем закатала выше локтя рукав халата и свитера. Нина увидела тонкие ручки-грабли Эммы – так они были высушены. Соня без труда нашла вену и сделала укол. Затем ещё один. Поинтересовалась у доктора, что, витамины будем колоть, тот одобрил. После последней инъекции Эмма заметно вздохнула, с лица сошло напряжение, и она сделала попытку приподняться. Доктор движением руки попридержал её. «Вот и делов то всего», – неизвестно к кому обращаясь, сказал он, снял перчатки. Посмотрел пристально на Нину и сказал, что «с вами, голубушка, мы очень скоро встретимся», удалился вслед за медсестрой.
– Да не молчи ты уже, – слабым голосом проговорила Эмма, – спрашивай. Вижу, вопрос на языке вертится.
– Чем больна? – больше ничего на ум Нине не пришло.
Эмма снова зашлась кашлем. Прокашлялась, встала. Поправила постель. Уселась с ногами на кровать и укуталась в одеяло.
– Чёрт его знает, подруга. Лепилы понять ничего не могут. Анализы все в порядке. А вот жизнь из него, – Эмма похлопала себя по груди, – вытекает по капельке. Каждый день по чуть-чуть. Чувствую, скоро мы встретимся…
– С кем, гуру? – «гуру» Нина произнесла, без каких было затруднений, будто всегда в её лексиконе присутствовало это слово.
[justify][font="Times New
