Повисла затянувшаяся пауза. Михаил, Беата и Инга всяк на свой лад переваривали услышанное. Нестор, молча, смотрел в окно на проплывающий весенний радостный пейзаж.
– Прости, Нестор, – снова прервала паузу Инга. – Выходит, эти шрамы, следы… – она запнулась на полуслове, подбирая или вспоминая нужное слово.
– Следы блатных татуировок, – за неё закончил Нестор. – Отголосок той жизни, которую я ни за какие коврижки не хотел бы прожить снова. – Он провёл ребром ладони по горлу. – Не поверите, сыт по самое не хочу… И сказал про лагерь не для произведения должного эффекта, нечем гордиться. Вырвалось. Пусть и не, само собой.
– Ещё раз, прости, – повторила Инга. – Не хотела, поверь, бередить старые раны. Они, даже зажившие, болят, с годами сильней и сильней.
– Не зацикливайся, – успокоил её Нестор. – Сейчас я женат. Дочери три годика. Я директор «Центра реабилитации» лиц, прошедших эту суровую жизненную школу.
Он отпил сок и продолжил:
– А вот рассказать есть, что. Только не знаю, нужно ли…
– Нужно, - тотчас отреагировала Инга и многозначительно посмотрела на молчащих Михаила и Беату. – Рассказывай!
***
Нестор вздохнул так, словно сбросил с плеч тяжкую ношу.
В общем, своему избавлению. Нет. Исцелению я обязан одному человеку. Кешке, по прозвищу «Страдивари». Играл он на гитаре, заслушаешься. И должно было бы, прилепиться погоняло «гитарист», но он ещё самостоятельно выучился играть на скрипке. Импровизировал, чертяка – ух! Мороз по коже. Слушаешь игру и времени счёт теряешь. Был с ним знаком лично, потому и могу о нём рассказать часть, а оставшееся узнал от других. Сорока на хвосте принесла.
– Не томи душу, Нестор, ну, миленький! – взмолилась Инга. – Начинай же!
– До определенного возраста способ моей жизни можно нарисовать так: как нажито, так и прожито.
– Ну, Нестор! – чуть ли, не визжа от нетерпения, прокричала Инга. – Пословицы и поговорки оставь на потом.
– Инга, в самом деле, имей терпимость, – вступилась за Нестора Беата.
– Терпение, – поправил Михаил. – Нестор, – уже обращаясь к рассказчику, – продолжайте, пожалуйста!
Инга надула губки, отвернулась к окну, но краем глаза следила за происходящим.
– Ах, если б я мог так же пройти мыслью по всем моим воспоминаниям, как провожу глазами по всем предметам этого купе! Я знаю, что эти воспоминания невеселы и незначительны, да других у меня нет. Пустота, страшная пустота!
Всё случившееся два месяца тому, показалось, произошло вчера. Что в сумке, она, конечно, догадывалась, но взялась за дело. Чёртик, сидевший внутри заведённой пружиной, не давал покоя ни на миг. Сорваться на крик, оскорбить на улице случайного прохожего – и с усмешкой победителя, плевать на всех, идти дальше, это было в порядке вещей. Вечерами, когда оставалась один на один с собой в огромной пустой квартире, все вещи проданы за зелье, приходило едва заметное отрезвление. С глаз спадали шоры, и совесть начинала колоть где-то между пятым и шестым ребром. Да так, что темнело в глазах.
Перед внутренним взором после калейдоскопа радужных колец, наплывающих одно на другое, вырисовывался угнетающе-серый орнамент прошлых дней. Тоскливо до жути становилось на очерствевшей душе. Из глаз стыдливо скатывались скромные слёзы. Тонкие мокрые полоски по щекам. В уголках приоткрытого рта ощущалась солёная горечь разочарования. Волна безутешной, безумной паники накрывала сознание. «Что делать?» - бился в висках настойчивый вопрос. – «Что делать?» Ответа не следовало.
И снова, вслед за волной устрашения накатывала новая волна безразличия. Слёзы были не так откровенно солёны. И горечь безысходности сменялась безудержным диким клёкотом, за которым с трудом угадывался смех. Это был гомерический, над самой собой смех. Над проявленной слабиной. Это проделки шкодливого чёртика. Это он всё никак не успокоится. И дёргает, дёргает, дёргает… Чёрт возьми!!! Дёргает за измученные струны души. Она жаждет покоя. Тихих, напевных мелодий. А слышит одну лишь какофонию звуков. Чёрт дёргает струны, не смысля в гармонии. Он просто рвёт их. И, раздражающий звук, разорвав тесные путы тела, прорывается наружу и несёт разрушение. Душа переживает. Она жаждет созидания…
4
– Гражданка… Нина Андреевна. Вы признаёте себя виновной?
– Признаю… – тихий скребущий шёпот.
– Говорите отчётливее! – голос судьи строг и безэмоционален, будто свист топора ката.
– Признаю … –- и заходится в кашле Нина.
– Можете сесть, – равнодушие в оттенках и однообразии окраски тембра голоса судьи.
«Сколько можно мучить?» Один вопрос. Но никто не даёт ответа. Зачем? Увяз коготок, всей птичке пропасть. Хоть кто-то подсуетился? Сообщал в письме, мол, не отчаивайся, в беде не бросим? Чёрта с два! За два месяца бесконечных допросов, в основном после полуночи, нервы расшатались так, что слышен отчётливо скрип. За два месяца ни одной передачи от родителей. Один раз принесли вскрытый конверт с запиской. Узнала почерк бабушки: «Храни тебя Господь». И – всё. Да – сохранит он. Без просьб и нудных продолжительных ночных молитв. Ни одну овцу не бросит в беде пастырь небесный. Тихая злость выливалась в острый скрежет зубов. Сокармерницы будили: «Подруга, ты, слышь, не особо менжуйся. Всё будет – чики-пики. На лесоповал не пошлют – и то радость. Пошьёшь рукавички, зарекомендуешь себя как надо у нужных людей – от звонка до звонка время пролетит незаметно».
Была в камере совсем уж пожилая старуха, зачем таких-то сажать? – та, кашляя беззубым ртом, вставные челюсти добрые омоновцы нечаянно разбили при задержании, вещала, шепелявя: « Фто слок? Фуйня! Ты фуфсе о тусе тумай!»
Оказалось, старая перечница приревновала своего дедка к молоденькой соседке. Один раз, по глупости бабьей и доверчивости, послала сама его за солью к ней. Потом он сам, – зачем-то – напросился сходить к соседке. И вот однажды застала их голубков, под ручку идущих из магазина. Что оставалось делать душе оскорблённой? Сообразила способ мести – приготовила ужин, купила предварительно бутылочку водовки. В неё – сыпь – крысиного яду – и на стол. Предложила мужу соседку позвать. Мол, дескать, что она всё одна дома сидит-то. Нехай приходит, веселее будет втроём. Старик, ничего не подозревая, на дрожащих от волнения ножках-то, полетел-таки, за соседкой. А старушенция наша быстренько стол накрывает. Только рюмки поставила мужу и супротивнице. Уселись за стол, муж нашей отважной отравительницы удивился весьма, что же это за столом вечеряющих трое, а рюмок – две. Отбрехалась, глазом, не моргнув прямой последователь инквизиторских развлечений, ой, что-то ей, дескать, сегодня не здоровится. Купились-таки, и муженёк, изменник коварный и гостья-разлучница! «А и ладно! – обрадовалась она. – Нам больше достанется!» И – досталось!
Всю ночь шепелявая сидела и наблюдала за агонией муженька и его полюбовницы. Пила чай с карамельками, да всё посмеивалась. Утром заря раскинула свои девственной красоты крылья над этим погрязшим в блуде миром. Шепелявая наша героиня решила проверить, утихомирились ли грешные. Как? Вопрос, безусловно, интересный… Ничего не могла придумать оригинальней, как раскалить на газе кухонный ножик и провести крест-накрест по лицу сначала мужу-изменнику, а уж потом, чувства, годами скреплённые никуда не деть, по красному личику соседки.
Удостоверилась, непонятливая – отошли грешные. Взяла из загашника припасённый на всякий случай – а оно вона как вышло, случай-то и под руку – шкалик медицинского и выпила, помянув при этом имена мужа и соседки. Когда прошла первая волна токсикоза, допила спирт, не пропадать же добру-то, вызвала сама милицию.
***
О душе думать всё как-то не время было. Пружинка сожмётся до предела – бац! – распрямится. И полетели брызги былых злодеяний.
Те сомнения, что посещали, гнала прочь Нина жесткой метлой бессердечности. Ночь-другую вызовут на допрос. То на краешек табурета посадят, сидеть неудобно, то к стене спиной заставят прислониться и прикажут на носочки приподняться. Долго ли так простоишь? Только опустится на стопу, ноги чтобы отдохнули, крик перегарный в лицо: «Встать, сука, как велено!» Возразит едва Нина: «Больно!» Как слышит в ответ: «А заразу людям продавать – не больно было?» и удар по лицу – щека горит, полыхает, хоть сигарету прикуривай.
[justify] Стоит перед ней молоденький следователь, ручкой ниже пояса начёсывает, ёрничает: «Что же ты всё, сучка, подельников скрываешь? Они, что, сильно о тебе позаботились? А? маляву какую-никакую оптимистичную с воли прислали? Нет! Не пришлют, не надейся! Ты, помёт песий, отработанный матерьял. Здесь не достанут, на зоне расправятся. Им лишние свидетели геморрой и только!» Едва тишина устоится, как снова дикий ор. «Что хавальник-то на замке держишь? Забыла, как им работать? Смотри, мигом память освежим! Есть, кому упорным лошадкам инъекции кожаным шприцем
