– С тем, – указала взглядом в потолок, – с тем, кто нашу жизнь расписал и разложил по полочкам ещё до нашего рождения. Где нам быть и с кем. Всё решено. Все встречи расписаны. И судьбоносные, и обычные. Вплоть до того, что будем кушать, как, где и с кем. Во что одеваться, – речь прервал кашель, – одеваться и перед кем раздеваться.
Нина хотела перебить Эмму и сказать, что это ей знакомо. Что она это прошла: и одевание, и раздевание, и деликатесы в компании уродов и вина в тонких бутылках, и много чего ещё. Но заметила, что Эмма продолжает говорить, не обращая на Нину ни малейшего внимания. Как заведённая, с запавшей кнопкой «Пуск».
– …всё связано между собой невидимыми тонкими линиями, нитями. Как хочешь, называй. Линии наших жизней пересекаются. А бывает и сплетаются в прочные узлы. И тогда – это уже Судьба. У индийцев есть очень красивое слово – Карма. Карма – это действие существования. Вот и моя хвороба – это Карма. Плата за непристойное. Они утверждают, Карму можно исправить. А зачем? Если всё решено. Моя смерть – это Дхарма. Тоже красивое слово. Нужно говорить с придыханием на букву «х», тогда получается очень лирично и напевно – Дха-а-арма! Карма есть у каждого. И связи, существующие, называются кармическими. Мы все кармически оплетены сетью. Как будто паук соткал сеть. Мы в неё попали. А это – Дхарма. Закон долга исполнения. Бывают, конечно, исключения, но все они заключаются в эту формулу: Карма – Дхарма. Взять, например, карандаш. Дерево росло в лесу – Карма. Его спилили, разделили на части, использовали по назначению – Дхарма. Изготовили карандаш, его Карма – быть остро заточенным и рисовать. Источили до огрызка и выбросили. Быть выброшенным, выполнив полностью свою Карму – Дхарма. Он рад, предоставил радость своим существованием. Хорошая Карма – Счастливая Дхарма. И эта связь прослеживается всюду. С любой вещью или предметом. Вот, койка, опять-таки. Её карма – чтобы я спала на ней. Дхарма –
подохла. Да-да, подруга, подохла. Не умерла. Таким, как мы, Нина, только и подыхать. Это – наша Дхарма. Только у тебя Карма – родить ребёнка. Возможно, Дхарма твоя изменится. Кто знает… На длинном пути между пунктами А и В может случиться всякое. Машина едет – Карма. В кювет съехала – Дхарма. Кто-то сидящий за рулём посчитал себя выше всех. «Все» это не терпят. Ставят сразу на место. Поезд едет – Карма. Сходит с рельсов – Дхарма. Да, есть жертвы. Значит, там не было и одного праведника, не то, что десять. Вот у всех и одна Дхарма. И у взрослых, и у детей…
8
Эмма умолкла.
Нина её не перебивала. Не задавала вопросов. Смотрела на Гуру. Та смотрела в её сторону, но взгляд Гуру был устремлён дальше покрашенной белой краской тюремной больничной палаты стены. Ему не было преград. Что она видела, за кем наблюдала? На лице Гуру не отразилось ни одной мимики. Спокойное, умиротворённое лицо уставшего человека.
На этот раз голос Эммы, внезапно зазвучав, не вспугнул Нину.
– Хлебом и яствами насытились. Пора о душе подумать.
Гуру снова умолкла, будто споткнулась на полуслове.
– …а ведь не хлебом единым жив человек. Если пища насыщает тело, слово – насыщает разум. Хватит жрать! – вдруг резко выкрикнула она куда-то в пустоту и выбросила вперёд правую руку. Лицо пошло алыми пятнами, дыхание участилось, легко сбиваясь с ритма.
Нина испугалась резкой смене настроения Гуру. Хотела позвать на помощь. Да, как на грех, ноги стали ватными, и морозная сыпь высыпала по коже.
– Довольно жрать… – тихо и спокойно повторила Эмма. – Вот меня спрашивают, как ко мне прийти. Я всем без исключения отвечаю: просто идите. Не бойтесь тягот, ожидающих в пути; резких перемен погоды; идите долинами, через реки; идите горами, через пустыни. Идите! Просто – идите. Идите без цели, но с надеждой, как с факелом в руках. Она будет столпом, тем самым, что помог евреям при исходе из Египта. Они тоже шли ко мне. Долго. Это я их вёл окольными путями. Знал о пагубности и вреде для них пути прямого и быстрого. Ямы и горы сравню перед идущими ко мне.
К новой остановке в пути повествования Нина была готова. Слушала, нервно ловя каждое слово, но не вполне понимая, о чём говорит Гуру. Что хочет донести. Потухший, потусторонний взгляд вызывал у Нины внутреннюю дрожь и страх. Паника ею овладевала, она далёким, почти первобытным чутьём ощущала тайный посыл покоя. Но состояние Гуру её смущало и тревожило.
В памяти всплыло слово «транс». «Именно!» – хотелось закричать Нине. Она поняла, Гуру в трансе, в особом состоянии духа, когда тело и душа находятся друг от друга на большом расстоянии. Об этом она читала не раз в книгах. И когда она это поняла и вошла в состояние сознания Гуру, ей стало легче.
– Человечество приходит ко мне разными путями, но каким бы путём человек ни приближался ко мне, на этом пути я его приветствую, ибо все пути принадлежат Мне!
Нине от этих слов стало неуютно. Она плохо разбиралась в религиозных тонкостях. Самобытным специалистом по этой части была её бабушка. Это с её подачи Нина пыталась читать Библию. Но всякий раз бросала это занятие. Находя книгу скучной и неинтересной. Но с большим любопытством наблюдала за бабушкой, особенно, когда та молилась у себя в маленькой спаленке, стоя на коленях на потёртом старом коврике в углу перед древней закопченной иконой Николая-Чудотворца.
***
Икона освещалась тусклым светом лампадки. Висела она на покрытых копотью медных цепочках. Горела лампада, насколько Нина знала, всегда. Бабушка за этим строго следила и постоянно подливала масло, покупаемое в церкви. Старая икона была без ризы. Простая, обыкновенная дощечка с рисунком. Так однажды бабушке и сказала. Та отвесила лёгкий подзатыльник и поправила, что это не рисунок, а святой образ. Помнила Нина и взгляд святого. Он строго взирал на неё, когда она смотрела на икону, и было в этой строгости что-то отеческое, доброе…
– Я даю вам свободу от самого вашего рождения и до дня встречи со мной, – Гуру встала на кровати, развела руки в стороны, одеяло упало с плеч, обнажив худобу под халатом.
Была в этом действии какая-то иррациональность и мистичность; странным ветерком загадочности повеяло от Гуру; глаза вспыхнули удивительным огнём.
– Качество свободы замечательно; если она существует, её ничем ограничить нельзя.
После этих слов Гуру сложилась, как циркуль, опустилась шелковым платком без звука на кровать и затихла. Подтверждением происшедшего осталась неясная тень на голой стене. Нина пожелала мысленно Гуру и себе спокойной ночи. Легла, стараясь не скрипеть пружинами. Аккуратно повернулась лицом к стенке, начала водить по ней пальцем, беззвучно шевеля губами.
Повторяла она последние слова: «если она существует, её ничем ограничить нельзя». И так раз за разом, одно и то же, пока не забылась сном. Сквозь сон ощутила Нина чьё-то тайное присутствие рядом с собой. Размежив веки, она увидела Гуру. «Ты чего?» – прошептала Нина. Гуру не ответила, только остановилась в отдалении. Нина пристально посмотрела на неё. Наконец, Гуру заметила взгляд и села рядом с Ниной, и начала медленно и нежно гладить Нину по животу. Нина хотела заговорить, но её опередила Гуру. Она наклонилась к лицу Нины и горячо прошептала: «Помни мои слова: в твоём чреве новая жизнь. Не убивай её – не лишай свободы».
Гуру встала и пошла к себе. Нина потянулась рукой, пытаясь остановить её, как увидела в сером сумраке палаты копошащиеся тени. С трудом разглядела санитаров и медсестру Соню. Они укладывали Гуру, как куклу, застывшую в нелепой позе, на каталку.
– Куда вы её везёте? – спросила шепотом Нина.
– В морг, – в ответ хмыкнула презрительно Соня. – Ей туда теперь одна дорога…
9
Сильный удар по решётке из арматуры, защищающей окно-аквариум дежурной части, следом глухой звук-стон и громкий окрик: «Не спать, бля, на посту, Хвостик!», заставили нервно вздрогнуть дежурного старлея Хвостикова. Он дёрнулся, едва не упал со стула, но сохранил равновесие.
– Чё, забздел? – поинтересовался зло тот же голос.
– Муха, ты, блин… – не сразу нашёлся, что ответить Хвостиков, с испугу забыл весь лексический запас, заметно урезанный службой.
– Не «Муха», а товарищ майор Мухарский, – назидательно поправил Хвостикова Муха. – Чё там у нас? – кивнул головой в сторону лестницы, умело закамуфлированной дверью под стену, ведущей в подвал в «ожидаловку».
– Тоха-барсетка, – лихо отрапортовал дежурный. – Тиснул лопатник с баблом. Лопатник нашли, вернули, где бабосы – не признаётся.
– «Лопатник», «бабосы», – сыронизировал Муха, – слышь, Хвостик, ты в доблестной российской милиции служишь, а не в кодле Гарика-диеза на побегушках.
– Ну, кошелёк, – поправился быстро Хвостик, - и деньги.
-– Отпиздить надо было, щедро, от души, –- как нечто обыденное посоветовал Муха, не слыша Хвостиковых поправок.
[justify] – Это, Муха… извините, товарищ майор, – дежурный изобразил соответствующую ситуации маску на лице, –
