остался, и вода есть. Иди, покушай.
Мужчина обнял девочку и пригладил растрёпанные ветром её пыльные волосы:
– Иди к маме!
Боец... Конечно же она устала, бедное дитя! Как можно сердится на её ворчание... Тот путь, что они прошли, не лёгкий даже для взрослого, что уж там говорить о ребёнке. И те синяки и ссадины, что отметились в этом пути на её нежной детской коже она принимала стойко, даже ни разу не заплакав. А ведь было и больно, было и страшно. И никто бы не отругал за слёзы. Но она, поди ж ты, терпит! Пусть и не осознает ещё ради чего весь этот трудный путь. А он ради тебя, ради тебя, моя девочка, ради такого будущего, ради твоей свободы.
А пока, он, Хельнар, Белый Колдун, сидит и смотрит на тебя любящим взглядом и ждёт, когда тот город, что чернеет башнями вдали, накроют сумерки.
Эмина, оставив в покое жуков, грызла серую ячменную корку, высохшую на жаре в сухарь.
– Па-ап! А как называется этот город? ·
Сердце Хельнара отчего-то дернулось тревогой. Он смотрел обеспокоенно вдаль, казалось, не услышав вопроса дочки, и она снова спросила:
– Это ведь к нему мы так долго шли? Но ты никогда не говорил, как он называется.
– Этот город называется Иерхейм, моя девочка. Иерхейм...
***
Эмина как обычный нормальный ребёнок бежала вприпрыжку рядом с родителями:
– А почему мы не идём через главные ворота города? – она спросила у отца.
– Так безопаснее, поверь. Даже то, что может тебя напугать сейчас – безопаснее того, что нас может ждать, если мы пройдем через главные ворота. Но когда-нибудь я покажу тебе их, обещаю.
– А что меня может напугать? – весело спросила Эмина.
Мать взяла ее за руку:
– Давай пойдем тихо и не спеша. Как дикие кошки на охоте... Чтобы никто нас не услышал!
– Давай!
Эмина, вдохновившись новой игрой, переступала, крадучись, по шуршащей гальке. Они вышли к берегу моря, где жёлтый песок в перемешку с камнями и битыми ракушками убегал красивым изгибом вдоль бухты, волны качали кудрявые водоросли, из которых прибой возвёл уже целые баррикады, и на них толпились птицы, выбирая что-нибудь съедобное. А на берегу – бесчисленные лодки... Мрачные, как вот эти тучи, что собрались в вечернем небе, бессовестно сожрав ясное солнышко, и под этими тучами выгибали спину и сердились белыми «барашками» серые волны.
Они приближались к городу с той стороны, где по телу холма, у крепостной стены, чернели жуткими нелепыми наростами рыбацкие хижины, как грибы, облепившие ствол дерева: покосившиеся, кривые, сделанные из чего попало лачуги, слепленные друг с другом, как птичьи гнёзда, торчали из тела обрыва, нависая над морскими волнами; крыши, стены, страшные крутые лестницы, обвешенные рыбацкими сетями и снастями. И здесь жили люди. Выброшенные за пределы городской стены или ушедшие сюда добровольно, беззащитные и свободные. Они не переживали за богатства, которых у них не было, нищета не делала их злыми, они были щедрыми, как может быть щедрым человек, у которого ничего нет.
За две серебряные монеты один из рыбаков провел семью Хельнара через улей рыбацких двориков в город, тайным обходным путём, минуя главные ворота и охрану.
Они зашли в Иерхейм, когда городской колокол отбил девять.
Город встретил их трущобами, менее живописными, чем предыдущие: тёмная окраина, где брусчатка скрыта слоем липкой грязи, которая не высыхает даже летом, кривые двери и ставни на окнах, которые забыли, что такое краска, не освещающие ничего мертвые фонари, разбитые рукой местных жителей, чтобы они не освещали убогость здешнего бытия... Впрочем, ничего нового – всё как всегда, в любом городе любого королевства, во все времена и при любых правителях вы найдете такое место, которое многие озвучат как «бедность», я же назову это «ленность и безразличие».
К счастью, Хельнар и его семья благополучно миновали эти кварталы и вышли к перекрестку, где брусчатка была чистой, фонари – горели, а под окнами домов были цветы. Здесь не было страшно и не было тихо. Из дома, к которому они подошли, долетал громкий смех нескольких голосов, что-то кричали, шумно обсуждая, потом шум оборвался и полилась музыка, а за ней и песня... Хельнар открыл дверь под вывеской «Бриолетта».
Набитый людьми зал трактира дыхнул на него хмелем, табаком и духом общности.
Хельнар остановился, изучая публику, кто-то рядом, на лавке молча подвинулся, уступив им место. А публика была разная: простой рабочий люд и те, кто помечен властью, чьи-то руки украшала въевшаяся в кожу сажа, а чьи-то – белые кружева... Но все эти разные люди смотрели в одну сторону – на подмостки, где в свете двух керосиновых ламп сидел с гитарой молодой мужчина, обняв её крутое бедро. Эта гитара не была волшебной, и музыка, что лилась из её акустических недр, была простой, понятной и чистой. И тот, кто выбивал эти звуки из натянутых струн, не жалея своих пальцев, был так же понятен всем этим таким разным людям. Он пел о дружбе и любви, о чести и достоинстве, и долге... Он пел о тех, кто уже никогда не вернётся с поля битвы – где кровью пропитанная земля родит красные дикие астры...
После стольких дней пути по дремучим местам, сторонясь людей, у любого бы закружилась голова от навалившегося изобилия звуков, образов и запахов – маленькая Эмина жалась к отцу, и испуганно блестели её большие глазёнки. Но Хельнар был спокоен. Когда-то очень давно он жил здесь . Но он оставил Иерхейм ещё будучи юношей, едва достигшим восемнадцати лет, и ушел туда, куда ушёл весь его род, на север. И сейчас он смотрел на сцену, на этого парня, а видел девушку. Молодую, красивую. Он слышыл её голос. Он видел её бегущей по полю, среди васильков и волн ковыля, а на теплом ветру развивались её золотые волосы... Она тянула его за руку и смеялась, а потом они спускались в овраг и там, у ручья, она читала ему стихи и пела песни.
Её звали Марсела. Оторванная от своей земли и семьи, заброшенная в дворцовые стены в статусе супруги короля Виллиана Непобедимого, она была единственным верным другом Хельнара. Он – сын советника короля, нелюдимый мальчишка, худой и черный как птенец ворона, она – лёгкая, светлая, с какой-то грустью, которая проступала сквозь голубые небеса её глаз. Они были ровесники, но Хельнару казалась, что она относится к нему, как к ребёнку, однако же её нежная забота о нём не встречала с его стороны особых сопротивлений. Их трепетная дружба едва успела встретить свою вторую весну как случилось страшное и непонятное, для них, почти детей, – то, что разорвало эту дружбу расстоянием, но не разорвало её в их сердцах.
Воспоминания острыми осколками резали душу Белого Колдуна, но ничто не выдавало этих чувств – он хранил абсолютный покой на своем лице, даже когда рядом с ним лязгнула чья-то пасть, непослушно извергая хмельные звуки вместо слов. Звуки, наконец, оформились в речь:
– А-а-а! Ты же Хельнар! Эй, смотрите! Это Хельнар! Ты чего забыл тут, колдовской ошмёток, а? Ха-ха!
Хельнар перевёл взгляд в сторону пасти:
– Годы не властны над тобой, Лиозий. Ты всё так же убог и мерзок.
Музыка прекратилась. Зал обернулся в другую сторону – теперь главное представление было в исполнении Хельнара и брюхастого, жабьего вида мужика, подтягивающего непослушные грязные штаны с оборванными кружевами. Он икал и квакал ругательства, тыча пальцем в сторону Хельнара.
– Эй, посмотрите на него! Как ты посмел сюда вернуться? Ты... Ты... Или ты хочешь беду накликать на наш город? – жаба пошла по столиками, хватая народ за грудки: – Вы... Чего вы смотрите! Хватайте его! Хватайте его, пока не поздно!
По залу пошел нехороший ропот.
Хельнар не шевелился. Он только лишь сжал крепче маленькую ладошку своей Эмины, которая испуганно прижалась к отцу.
Прилетел пронзительный свист и окрик:
– Спокойно все! – мужчина спрыгнул со сцены и пошёл через зал к месту начинающейся заварушки.
Все замолчали и расступились, пропуская его – своего короля. Жаба Лиозий рванул к нему, едва не падая в ноги :
– Ваше Величество, Ваше... Прикажите его орестовать!
Король, с гитарой в руке, которая в любой момент могла стать оружием, приземлившись о дурную голову, оторвал Лиозия от пола, встряхнув, и поставив на место, холодно и тихо сказал ему в почти протрезвешие в мгновение очи:
– Заткнись и сядь!
Тот заткнулся и уполз под ближайший столик, с безумным испугом наблюдая, как король приближается к колдуну. Когда между ними оставалась пара шагов, Хельнар встал:
– Приветствую тебя, Климент Иммануэль Эрхард Юстиниан!
Наступила тишина и повисла, как на маятнике – все с напряжённым интересом ждали куда же он качнется. Ни в лице, ни в голосе Хельнара не было подобострастия и миролюбия. Но Климент Эммануэль тем не менее услышал в них то, что не остановило его руку, которую он поднял для приветствия:
– Приветствую и я тебя, Хельнар!
Оба высокие, гордые статные, несмотря на то, что пыльная одежда одного была истерзана долгой дорогой, да и другой был одет совсем не в помпезные дворцовые наряды. И чувствовалась мощь и исходящая от них сила, энергия, от которой, казалось, звенел воздух и трещал по швам – вот-вот разлетится на мелкие части, искрясь...
– У тебя хорошие песни, – сказал Хельнар.
– Спасибо, – ответил Ким. – Ты шёл сюда мне это сказать?
– Нет. Я пришёл сказать кое-что другое. Лично тебе.
Ким оглядел зал. Толпа – стеной – выжидающе замерла, готовая выполнить любое указание своего правителя. Одно его слово – и они разнесут этого чужака в клочья, при том, что вряд ли кто-то кроме Лиозия помнит, кто такой Хельнар и в чем он провинился.
А провинился он только в том, что семью его, близкую к трону, обвинили в заговоре против короля Виллиана. Было ли это так на самом деле, или эти обвинения были результатом клеветы и наговоров завистников – летописи об этом молчат... Он, Хельнар, был тогда мальчишкой, и ему не было никого дела до этих дворцовых интриг. Отец его вины не признал. От казни их спасла милость то ли Божья, то ли ещё чья, но, сохранив им жизнь, король отправил весь его род на север, в необжитые земли за пределы Иерхейма и Эрза, за границу Туманных Берегов. А что до Лиозия – он был пажом при короле. И само существование Хельнара очень мешало ему жить. Была тут причина в ревности к королеве, с которой дружил Хельнар, то ли просто душа Лиозия просила конфликтов, как свинья грязи, но всё его нутро было занято придумыванием пакостей Хельнару. Шли годы, и даже не надеясь когда-нибудь встретить Хельнара вновь, Лиозий не отпускал свою детскую ненависть к этому угрюмому колдуну.
– Здесь наверху есть комнаты. Я думаю твоей семье нужен отдых и... добрый ужин, – Ким наклонился к Эмине, которая все это время недоверчиво смотрела на него исподлобья. – Не боишься меня? Правильно. Не надо меня бояться. Тебя как зовут?
– Эмина.
Хельнар представил и свою супругу:
– Это моя семья. Эмина и Дайнара... И конечно мы будем благодарны, если хозяин этого трактира предоставит на ночлег.
– Я здесь хозяин, – ответил Ким. – И я готов выслушать тебя, Хельнар.
Глава 4
– А может быть голуби? Из марципана? А? Или драконы из глазури? А может быть орхидеи из глазури? Или амуры?
Весёлый румяный кондитер в белом кителе обсуждал с Эммой декор торта, попутно переводя свои слова на язык жестов – он размахивал своими убойно пахнущими ванилью
