дверью, должна была вызвать подмогу. Ментов, например, и это было бы логичнее всего. [/b]
И подмога прибыла, но то были однозначно не менты. Потому что вскоре в соседнем с Ним крыле раздались крики нескольких мужчин, очевидно сцепившихся друг с другом в нешуточной драке, перешедшей из крыла в подъезд. В какой-то момент раздался звон бьющегося стекла, то было окно в общей кухне. Разборка продолжалась достаточно долго, и Он хотел, чтобы махач не заканчивался, несмотря на невозможность полноценного сна, если бы Он сейчас попытался вновь уснуть. Однако сейчас в Его комнате не было никакого морозильника, и Он даже не вылезал из-под одеяла, чтобы сесть за компьютер, чем прежде занимался каждую ночь после пробуждения в промежутке с двенадцати до трех. Сейчас Он просто лежал с закрытыми глазами в темноте комнаты, наслаждаясь зимней прохладой, сочившейся к нему через приоткрытое окно. Сейчас Он пребывал в полной погруженности в сюжет драмы, развернувшейся за пределами Его комнаты, за дверью в Его крыло, быть может, разбудившей кого-нибудь из стариков в других комнатах. Пару раз входная дверь в Его крыло содрогнулась от сильных толчков в момент, когда схватившиеся в драке молодчики врезались в нее, или же один пихнул в дверь другого.
И даже во время всей этой крайне шумной возни за стеной ничто не напоминало о наличии собаки, которая в этот момент могла бы гавкунть раз-другой.
А потом все как-то приутихло. Скорее всего, прибыли долгожданные менты, вызванные либо разбуженными и недовольными соседями, либо кем-то из участников конфликта. Именно в этой тишине Он чувствовал, что неизбежно проваливается в какую-то яму, куда очень хотел провалиться, не имевшую четкого дна, если слово «дно» вообще было Ему так необходимо. Однако во время этого своего погружения в приятную долгожданную бездну Он оказался в самом эпицентре мягкого на слух треска или хруста, обозначавшего крошащийся лед. И именно этого момента Он ждал больше всего на свете, и этот звук был самым лучшим из всех звуков, что Он мог слышать когда-либо, и ради этого звука и, казалось, существовал Его двойник, которого Он до сих пор сдерживал, но уже понимал, что час своего перед ним бессилия становился все ближе и ближе. И не хватало всего одного-двух эпизодов, которые стали бы точкой невозврата. Для Него, естественно.
Он ожидал увидеть кровь в подъезде после ночных разборок и разбитого окна, которое действительно было разбито в той кухне. И кровь была, совсем чуть-чуть, буквально несколько небольших капель на ступеньках, на стене, и на входной двери в соседнее с Ним крыло, приоткрытой из-за раскуроченного дверного замка. Он взял на себя смелость слегка приоткрыть ее и обнаружить крови немного больше, чем в подъезде. Дверь в соседнюю с Ним комнату, обитая черной материей, и открывавшаяся наружу, вроде бы не пострадала, заляпанная следами грязи на подошве ботинок, множественные следы которых оставил тот, кто пытался попасть в комнату, скорее всего, тот самый Паша, о котором Ему рассказывала хозяйка.
Естественно, что сове любопытство Он удовлетворил всего за несколько мгновений, окинув пространство крыла беглым взглядом, и даже не переступая его порога. Естественно, что Он постарался не оставлять отпечатков своих пальцев ни на самой двери, слегка толкнув ее от себя, ни на дверной ручке, когда возвращал дверь в исходное, едва приоткрытое положение.
-Дурдом ебаный, - только выдохнул Он, и добавил, - Ну и ладно.
Можно так сказать, что Им овладело предчувствие, ничуть, между прочим, не тяготившее Его. Предчувствие говорило Ему о том, что Он должен был однажды позволить своему двойнику одержать над Ним верх, если, конечно, между ними имелось какое-то противостояние. Не просто так, но с определенной целью двойник предстал перед Ним со всеми своими возможностями. И как-то похуй, что причина того, что Он чувствовал себя в постоянной парилке по причине своего веса. Конечно, телосложение Его не было тучным, однако мамон у Него имелся, и в силу физики и химии причинял Ему определенные неудобства, никуда не девавшийся даже на рабочем месте, где от Него требовались частые физические усилия. Кроме того, Он родился зимой, и, следуя народным поверьям, просто не мог чувствовать себя комфортно кроме как в зимнее время года. Он ведь действительно любил зиму, любил мороз, любил снег по самые яйца, любил чистый, свежий, морозный воздух, хруст снега под ногами, любил белоснежные шапки на деревьях, иней на проводах и на стенах домов, любил сверкающий на солнце снег, любил особенную звездную ночь, которые бывают только в безоблачном зимнем небе.
19 февраля
Он понимал, что вполне возможно, что ледяной двойник Его наверняка изменит Его жизнь в худшую сторону. Он понимал, что все дело было в Нем самом, в Его образе жизни, в Его мировосприятии, в Его сложившихся убеждениях. И еще в Его собственном самолюбии – холодном и расчетливом, которое слишком остро реагировало на внешние раздражители.
Такие как, например, грохоты перфоратора и молотка, раздавшиеся совершенно внезапно и оттого лишь усилившие Его раздражение. Вообще тема строительных работ в человейниках оставалась для Него достаточно щекотливой темой. Просто один раз Он уже еда не получил пиздов от соседей, когда приятель позвал Его помочь с ремонтом квартиры. Заказчица осталась довольной именно Его работой в ошкуривании стен в ванной комнате, но дело было немножко в другом. А именно, во времени на часах, при котором бабушка из квартиры сверху спустилась к занимавшимся строительными работами ребятам и пригрозила вызвать ментов за проведение этих самых строительных работ после семи часов вечера. Согласно указу такому-то правительства области строительные работы разрешены в будние дни до 18.00 и полностью запрещены в праздничные и выходные дни. Он проверял в Интернете данную информацию, Он нашел это постановление, даже распечатал его на принтере. И обнаружил для себя, что подавляющее большинство людей вокруг либо не было в курсе, либо дружной толпой забило хуй на данное решение чиновников.
Из всего времени суток, из двадцати четырех часов, оказывается, нет более подходящего времени сверлить и стучать молотком, чем вечер после работы или же выходной день, когда голова должна просто на сутки отдохнуть от пиздеца на рабочем месте. Вопрос «а когда еще?» оказывается самой настоящей проблемой для желающих скорректировать интерьер в своем доме с кучей соседей вокруг, среди которых есть и совсем грудные дети, и пенсионеры, и какие-нибудь инвалиды, требующие тишину и покой. И в в доме любого из них рано или поздно, но ВСЕГДА ОБЯЗАТЕЛЬНО произойдет подобное действо. Его комната не могла (и не должна была) быть исключением. Если бы это была Его собственная комната, Он бы давно провел ремонт и освежил бы ее: поменял бы обои, выкинул всю мебель времен царя Гороха, повесил бы натяжной потолок, даже постарался бы сделать качественную шумоизоляцию. В общем, Он готов был превратить это место в сладкую конфетку.
И, разумеется, все эти работы Он проводил бы в разрешенное и самое разумное, не докучающее соседям время. Пожалуйста – с девяти утра, с предусмотренным правилами часовым перерывом времени, и до шести вечера, даже до пяти, чтобы возвращающиеся с работы люди знали о том, что Он считается с их заслуженным покоем, будучи сам являясь представителем рабочего класса. Это кто-то другой, кто-то сверху, этажом выше (Он сразу определил, что сверлили и стучали молотком этажом выше) всегда пытается, как говорится, и на хуй сесть, и рыбку съесть, успеть и там, и там, усидеть на двух стульях. Якобы, работа – святое, что нельзя променять в угоду собственным интересам, например, ремонту в своей же хате. Предложение взять какой-нибудь отпуск, чтобы спокойно заниматься этими делами, без раздражения соседей, без ругани и скандалов, когда все по правилам, как положено, как правило, неприемлемы. Ведь отпуск, обычно, означает поездку куда-нибудь на море, намерение хотя бы на чуть-чуть сменить подзаебавшую обстановку дома, на работе, в городе, даже в стране, намерение отдохнуть от одних и тех же ебальников, которые успевают набить оскомину так, что кажется вполне естественным желание разбить их в щепки. Какой, нахуй, отпуск ради ремонта? Похуй на соседей, когда свой интерес. Потерпят. А если невмоготу – пусть вызывают ментов. И вновь: самое главное – ебальник как можно наглее.
Только почему Он должен был подстраиваться под чье-то желание устроиться получше? Почему кто-то другой должен был диктовать Ему условия, когда Ему отдыхать, когда Ему спать ложиться? Почему кто-то решил, что незнание правил о строительных работах и шумах, их сопровождающих, является поводом нахуйпосылательства?
А вот у Него повод появился.
И не просто повод, но возможность. И даже больше чем просто возможность. Потому что в этот момент Его раздражение не породило ни льда, ни инея на стенах в Его комнате. А вот ледяной холод только усиливался, не просто сочившийся, но буквально прорвавшийся сквозь окно и наполнивший Его комнату и стремившийся вырваться за ее пределы. Он чувствовал, что сверление и стуки молотка были подобны какому-то апогею пиздеца, творившегося вокруг Его комнаты последние две недели. Ночные посиделки, переросшие в собачий лай, а затем в ночное побоище с разбитым окном и (как впоследствии оказалось, заколотой псиной), логично привели к строительным работам на ночь глядя. И хоть неприятные Ему звуки над Его комнатой продолжались в районе получаса, Он понимал, что это только начало, и что завтра соседи сверху наверняка продолжат свою сверлильно-молотковую работу.
-Нахуй вы мне обосрались, собаки ебаные? – недоумевал Он, ложась в кровать, покрытую снежно-ледяным слоем.
Он погрузился в сон как-то легко и практически незаметно. И сон Его если и имел место, то очень и очень расплывчатое, не требующее Его воспоминаний в подробностях или наиболее ярких моментов при пробуждении, которые наверняка бы врезались в память надолго.
[b]Он проснулся, как и в последние несколько лет, ночью, часа в два, в начале третьего. И вот Он проснулся, и ощутил в теле и в голове небывалое облегчение, чувствуя себя вполне бодрячком, но в то же время совсем не желавшим выбираться из постели хотя бы в туалет. Вместо этого Он ясно наблюдал, несмотря на темноту ночи, как обледенелое покрытие стен бесшумно поползло вверх, просачиваясь сквозь перекрытия и потолок, освобождая Его комнату от льда и инея. Это больше напоминало какой-то сон, во время которого Он наблюдал своего двойника, поднимавшегося ввысь, уводящего морозный звенящий воздух за собой. И коснувшись своей головой потолка, он будто впитывался в физическую преграду, постепенно таял до самых кончиков ног, в то же самое время проникал в помещение над Его комнатой, вырастая с той стороны прямо из пола. Если, конечно, источник дьявольского холода, все подчиняющего себе мороза вообще мог иметь физическое человекоподобное
