ее тонкого естества словами и выражениями, про себя, при этом, стараясь вложить в каждое из них минимум смысла, присущего страсти и похоти. Он будто сейчас с родной сестрой разговаривал, которой требовалась моральная поддержка. И что самое важное, что Он чувствовал всем своим естеством, Таня верила Ему, Таня не сомневалась в Его искренности. Ей никто не собирался лгать, и попытки смягчить участь Витьки (включая его уход от уголовной ответственности) действительно происходили, проплаченные немалыми суммами. Вложились даже родители самой Тани, так же желавшие увидеть свадьбу их дочери с Витькой, который пришелся им по душе, а теперь просто задолжавший им за ее страдания.[/b]
Да, Витьке намеревались помочь, что называется, всем миром. Но, кажется, никто из них из всех не проходил вместе с Танькой через это испытание так, как было с Ним.
Он и сам чувствовал изрядную усталость в последние несколько дней после свидания с Витькой в следственном изоляторе. Обняв Таню после сообщения ей о возможности (совсем мизерной) освобождения ее гражданского мужа, Он испытывал просто какую-то гигантскую утрату физической и эмоциональной энергии. Как будто против своей воли Он открыл Тане спасительную для нее тропинку к источнику собственного тепла, что жило и только крепло внутри Него. Он испытывал облегчение от того, что Витьке еще можно помочь избежать самого мрачного недалекого будущего в местах не столь отдаленных. Все-таки, несмотря на свой поступок, Витька еще оставался Ему кем-то не посторонним. Может быть потому, что Он осуществил акт ответки, вынудив Таньку на секс, которым Он остался доволен, особенно с учетом введения Витьки в курс данного дела. Чтобы питон знал, что каждое безобразие наказуемо. Конечно, Таньке не надо было об этом знать, это понимал и сам Витька. Он воспринял эту информацию непосредственно из Его уст, без каких-либо искажений и преувеличений. В свою очередь, Он испытал огромную долю ответственности, возложенную Им самим себе на плечи. Он тщательно взвешивал все аргументы своего намерения изложить Витьке эту горькую правду о проведенной с Танькой в одной постели ночи, наполненной ласками, согревшими их обоих.
И вот теперь, изложив Тане идею о возможности облегчить участь Витьки ради нее (по крайней мере, такова была Его мотивация), Он взвалил на свои плечи еще один груз. И ощутил его Он в полной мере, обняв Таню совершенно по-родственному, не как мужчина – женщину, и, казалось, еще более нежно и бережно. Как будто Он взял в руки совсем беззащитного и совсем хрупкого котенка, которого можно, наверное, раздавить в собственных пальцах, и оттого хватка рук Его была максимально под контролем. Он отдал много сил на то, чтобы Таня почувствовала себя живой, находящейся на своем месте, не выпавшей из реальности бытия, чтобы не воспринимала себя забытой, не воспринимала себя, наконец, обузой в Его доме, на Его территории, приведенная в Его дом с какой-то Ему одному понятной целью. Он отдал много сил, чтобы Таня понимала, что о ней заботились, что ее не оставляли одну, наедине с ее воспоминаниями, которые никуда не делись, и просто должны были оставаться в ее сознании неизгладимым отпечатком.
И вот Он лег в кровать в отдельной комнате в своем доме, куда Таня имела доступ, но куда не входила в Его присутствии. И сон нахлынул на Него, буквально набросился голодным хищником как на обессиленную после долгой погони жертву.
И во сне Он наблюдал сияющий ярким насыщенным светом диск солнца далеко над водной гладью, на самом горизонте, и глаза Его не обжигало и не слепило, позволяя неотрывно наблюдать за огромным светилом, будто обратившем на Него внимание и не спешившем погружаться в бездну воды. Солнце взирало на него, практически лишенное своей защитной яркости и жара. Но то было не холодное солнце, утратившее свои прежние свойства, и все еще внушавшее силу одними только размерами, и Он мог смело смотреть на него. Оно не было Ему врагом, желавшее узреть какое-то ничтожество, гордо глядевшее на него, прежде чем уйти на короткий покой в водную бездну. Нет, светило оставалось просто теплым источником энергии, приятно согревающей Его со всех сторон. Не как будто это Он не разрешал солнцу призвать полноценную темную ночь, не как будто солнцу не хватало сил расправиться с Ним раз и навсегда. То были сейчас союзники, между которыми образовалась прочная связь из желания и возможности.
Он не ждал в этот момент от солнца этой мощной, теплой, приятно согревающей его всего энергии. Больше того, Он не был даже до конца уверен в том, что это была именно теплая энергия, как и в том, что Он принимал ее. Он не был уверен, но Он точно знал, что Ему не нужна была никакая уверенность.
Все потому, что солнце говорило с Ним, и Он бы ничего не смог сделать (даже пошевелиться), если бы хотел не слышать голос обратившегося к Нему светила. И голос, что вливался в Него, был непрерывной гладкой мелодией, доносившейся откуда-то из крайне далекого бытия, до которого Ему было никогда не добраться. Голос светила звучал так, как если бы разбивался о ту сторону сверхтолстого и сверхпрочного стекла, через которое можно было лишь что-то видеть и услышать что-либо могли бы только слишком чувствительные уши. То был голос Далека, доносившийся специально до Него, ни для кого другого. И голос приятно обхватил Его голову остужавшими руками, которые просто не имели права оставить Его, и только благодаря этой их хватке Он испытывал не режущий и обжигавший Его взгляд огромный диск желто-белого солнца без вреда для себя. И будто убаюканный его голосом, плавно катящимся в Его голове, Он протягивал к солнцу руки, будто желая коснуться его, будто желая коснуться той силы, что была заключена в этом голосе, проходящей сквозь время и пространство, на каком бы отдалении от Него они не находились. Это было что-то невероятно фантастическое, частью чего Он становился в эти мгновенья, частью чего Его пыталось наделить ставшее Ему союзником светило. Как некая память, вдруг проснувшаяся в Нем под воздействием приятной мелодичной мелодии. И Он отвечал ей, протянув к солнцу руки.
Он проснулся на следующее утро, чувствуя в себе невероятную легкость, и такого Он давно не испытывал. Он не помнил окончания этого чудесного сна, знал (именно знал) лишь, что его руки коснулись чего-то крайне приятного, что скрывалось внутри той мелодии, что Он мог извлечь на свет и прижать к себе как можно сильнее. И еще Он чувствовал приятную прохладу на своем лице: на щеках и висках. Как будто Его голова оказалась обхваченной с двух сторон, вследствие чего остались следы этих прикосновений в виде долго не отпускавших при пробуждении ощущений.
И еще Он обнаружил отсутствие Тани в доме. С того дня, как она перебралась к Нему, Таня не выходила даже на улицу, ставшую для ее здоровья серьезной проблемой.
Впрочем, Таня вошла в дом спустя несколько минут после Его пробуждения. Довольная, с улыбкой на лице, даже слегка похорошевшая, одним словом, живая.
-Я снова могу выйти наружу, - объявила она с невероятным облегчением в голосе и блеском в глазах, - Ты не представляешь, как там сейчас здорово!
-Мороз? – уточнил Он, чувствуя холод, ворвавшийся в дом за Таней вслед.
-Мороз и солнце, - охотно поделилась она и сняла с себя верхнюю одежду и ботинки, - Я проснулась сегодня с чувством огромной легкости, как будто весь прошедший день занималась тяжелым физическим трудом. Что-то прямо кричало во мне, чтобы я вышла из дома. Я даже походила по улице туда-сюда, чтобы от дома подальше не уходить, но чтобы вдохнуть чистого морозного воздуха. Ощущения просто обалдеть. Представляешь, я больше не чувствую никакого озноба, даже наоборот, хочется насладиться холодным воздухом.
-Полагаю, это из-за меня, рассказавшего тебе о намерениях помочь твоему обалдую, - немедленно заключил Он.
-В общем и целом – да. Я искренне тебе благодарна за то, что ты пытаешься для меня сделать. Я чувствую, что сегодня будет замечательный день как для тебя, так и для меня.
-Планируешь переезжать обратно? – поинтересовался Он.
-Я хочу сначала просто съездить туда, чтобы разведать обстановку, - сказала Таня, - Чтобы убедиться, что те стены готовы принять меня обратно. Съездишь со мной? – попросила она.
Конечно он готов был составить Таньке компанию. Не всем из тех, кого Он знал, понравился факт переезда гражданской жены Витьки к Нему, пусть даже на время. К Нему приезжали как родители Витьки, так и ее собственные, чтобы расспросить о мотивах такого ее решения (не говоря уже о Его собственных матери с отцом). Родители Витьки были у него дома после спешного бегства Тани, и не испытывали никаких неприятных физический ощущений, вызываемых холодом, на который та жаловалась. И Таньке было все равно на те выводы, которые могли быть сделаны кем-либо, воспринимавшем ее пребывание в доме лучшего Витькиного друга. Она беспокоилась лишь о собственном здоровье.
Квартира Витьки, принявшая ее однажды, спустя время бегства Тани к Нему, встретила их обоих привычной комнатной температурой. Будто не было даже никакого секса, устроенного по инициативе Тани на кровати, в которой она спала в обнимку с Витькой. Все сохранялось в квартире как прежде, за исключением перевезенных Таней к Нему кое-каких вещей – шмоток и косметики. Разумеется, Таня осталась довольна результатом этого посещения, которое необходимо было развить в полноценный обратный переезд.
-Еще раз, спасибо тебе, …, - обратилась Таня к Нему по имени, полная позитивных чувств, - Спасибо, что не дал мне буквально остыть.
-Еще пока ничего не известно, - на всякий случай напомнил Он, - Не спеши праздновать раньше времени.
-Все равно я благодарна тебе, - улыбнулась Таня.
Ее переезд занял еще меньше времени, чем в прошлый раз. Он помог Тане разобрать вещи. Потом они выпили по кружке чая, после чего Он покинул ее квартиру.
После обеда же Он принял два телефонных звонка. И они оба имели для Него важное значение.
Первый звонок был от Леши Рысакова, обладавшего хорошими связями в некоторых структурах, в том числе, силовых. От Леши Он узнал о том, что судьей по делу Витьки Анохина будет судья такой-то – человек, в общем, неплохой, у которого есть свои слабости, и с которым можно вести диалог. Кроме того, адвокат Витьки нашел в деле пару-тройку нюансов, не дающих ему покоя. Еще Леша обратился к своим знакомым для встречи с прокурором, который уже был готов пообщаться и озвучить свой интерес для смягчения своих требований по отношению к подсудимому Виктору Анохину. В общем, пока все шло достаточно неплохо, даже можно сказать, что хорошо. Однако намек на дополнительные финансовые вложения в этом звонке прослеживался более чем прозрачно. И пока Он еще мог что-то добавить из своего кошелька в качестве своей доли.
[b]А где-то в районе пяти-шести часов вечера Ему позвонила Наташа, от которой Он уж точно не ожидал никаких
