-Прости меня, …, - всхлипнула она, - Прости меня, дуру. Прошу, прости.
-Да все нормально…
Она не дала Ему договорить, она просто осыпала Его поцелуями в губы, от которых Ему было, что скрывать, приятно и легко. Он не хотел останавливать ее, даже если бы и мог это сделать. Кажется, Наташе действительно было некуда деваться, кажется, она действительно понимала, что совершила ошибку, оставив Его. И сейчас ему было по душе это ее осознание того положения, в котором Наташа оказалась, и это положение и впрямь ее тяготило.
-Сейчас я могу рассчитывать только на тебя, - повторяла она, - Прости, что не понимала этого раньше.
Однако Он не должен был как-то таять и размякнуть под горячими ее поцелуями, легко достигавшими Его сердца. Он вновь ощутил прохладное жжение на своем лице, быстро успокоившее забившееся от приятных поцелуев Наташи Его сердце.
Февраль
5 февраля
Он проснулся еще до того, как за тонкой стенкой общежития громкие голоса девок и парней обозначили ночные посиделки. И на тот момент часы показывали половину второго ночи. Он уже не хотел спать, чувствуя, что больше не уснет в эту ночь, отправившийся в кровать строго в девять часов вечера. Тем не менее, время было сонное, и по ночам все нормальные люди обычно попердывают и сопят в две дырки, укутавшись под теплым одеялом, ну, за исключением, конечно, тех, для кого ночь – рабочий период времени где-нибудь на производстве или на охраняемой территории. Те посиделки, что происходили в соседней с Ним комнате, были для Него не впервой, и Он молча терпел их, бодрствуя по ночам. Хотя, конечно, все внутри Него пребывало в эти моменты в очень нестабильном состоянии, и просто руки чесались сделать телефонный звонок куда надо, чтобы ребята в форме пришли и отъебли за подобное хамское поведение.
Просто соседи за стенкой представляли собой молокососов лет по восемнадцать-двадцать, которым комната в общежитии досталась за счет мамки с папкой, и которые в своей жизни не держали в руках ничего мягче хуя. И их посиделки до утра (часов до четырех, до пяти утра) обязательно заканчивались походом в кровать до вечера в то время, как большая часть честного народа в будничный день пойдет с утра на работу. Его не мог бы убедить и смягчить и тот факт, что вполне возможно, что ребята за стенкой могли работать по графику два через два. Потому что ночная туса за стенкой происходила очень часто. Там могли включить и музыку с накрученными до предела басами и устроить караоке. Ну потому что бестолковые наглые малолетки, на которых пахать и пахать. Дури как в головах, так и в телах - вагон и маленькая тележка, если такие головы вообще пригодны к мышлению.
Он не хотел с ними разговаривать, не хотел что-то им объяснять, мол, что вы не одни, что людям на работу с утра, что вообще-то ночь на дворе. Он не хотел говорить с ними по одной лишь причине: там, за стенкой, никому не было по пять лет, при которых разум требует тщательных объяснений. Даже в пять лет некоторые люди что-то понимают, наученные либо собственным опытом (обожженные кипятком или оцарапанные и покусанные домашними животными), либо пиздюлями родителей (например, за разрисованные фломастерами дорогими обоями). И Он оправданно ожидал самого настоящего пиздеца на новогоднюю ночь, которого, впрочем, так и не случилось. А в ментовку Он не обращался из-за элементарного нежелания возможных негативных для Него последствий со стороны молодежи. Любое обращение в правоохранительные органы – это геморрой в независимости от статуса заявителя. Не то сейчас время, чтобы затевать какие-то разборки с кем-либо при помощи людей в погонах.
Зато Он мог обратиться к хозяевам комнаты, которую снимал в этой общаге. Вряд ли, конечно, они должны были это делать – решать вопросы подобного рода и проводить с Его соседями какие-то разговоры или делать им нравоучения.
Поэтому у Него имелся совсем другой козырь. Можно сказать, целый козырный туз в рукаве. Он, правда, до сих пор не то, чтобы решался воспользоваться им, скорее, был не уверен в том, что мог добиться того эффекта, который должен был получиться в конечном итоге. И еще Он понимал, что Его помощник – это раз и навсегда, и обратно ничего вернуть не получится. Помощник его был с ним почти всегда, за исключением, конечно, тех моментов, когда мороз за окном действительно был сильным, и приоткрывать пластиковое в комнате окно не стоило. Хотя, самая настоящая духота от топящихся батарей принуждала Его ненадолго запускать зимний февральский холод внутрь комнаты. И тогда Он действительно чувствовал себя легче, и Ему было легче дышать. А впрочем, последние несколько зим выдались не совсем зимними, если не сказать, совсем не зимними, и действительно морозных дней можно было пересчитать по пальцам. Так что окно на улицу в последний февраль Он держал приоткрытым постоянно, даже когда собирался на работу.
Он чувствовал этот свежий воздух в комнате каждые день и ночь, наслаждался им как будто в последний раз в своей жизни. И Ему и впрямь было жарко, и Он даже потел, если окно оставалось плотно закрытым на долгое время, а в комнате собирался неприятный спертый запах.
Холод же помогал Ему даже быстрее засыпать по вечерам, как бы принуждая Его закутываться в одеяло теплее после похода в душевую. Он не боялся простыть и серьезно заболеть. Максимум, что могло с Ним на этой почве случиться – легкий насморк, который Он бы без проблем пережил.
И именно холод позволял Ему хуесосить про себя своих соседей, устроивших ночные посиделки, и откровенно ненавидеть их до стремления желать им всего самого худшего, что может с ними только произойти. Включая смерть. И Он даже получал какое-то удовольствие от этой неподдельной ненависти. И практически не удивлялся этому чувству в моменты раздумий над ней. И в те же самые моменты Его посещала идея съехать и найти себе что-то другое, желательно, полноценную квартиру, с ванной и душем, которые не бывают заняты соседями (а особенно, со стиральной машиной), и в любое время дня и ночи Он мог беспрепятственно залезть в полную воды ванну, чтобы в теплой воде элементарно расслабиться. С деньгами у Него проблем не было, Он понимал, что может потянуть однушку в одно рыло, а большего Ему и не требовалось. Если хорошо подумать, общага Его уже подзаебала, а учитывая малолетних охуярков за стенкой, стала вообще невмоготу.
Она стала Ему невмоготу даже раньше. И то, что принуждало Его заранее готовить деньги на оплату за жилье на следующий месяц, являлось обычной автоматикой. И пока еще у Него не имелось четких вариантов, и Ему надо было заниматься поисками подходящего места.
И вот Он проснулся ночью, и, как и обычно, полез в Интернет, одев на голову наушники и включив музыкальный проигрыватель. Но даже сквозь игравшую в наушниках музыку (а Он никогда не включал ее на максимальную громкость с учетом настроенного Им самим эквалайзера) Он слышал доносившиеся через стенку голоса и смех.
-Пидаристические обезьяны, - вслух выдохнул Он сам себе, не пытаясь голосом заглушить грохочущий в наушниках тяж.
Он терпел своих соседей где-то еще с час времени в надежде на их незамедлительное благоразумие и завершение их ночной тусовки, впрочем, как и всегда в силу Его блядского характера. Нет, там даже не собирались закругляться, лишь взяли небольшую паузу, выйдя на лестничную площадку и на улицу, продолжая, при этом, орать и гоготать, как будто все остальные должны были слушать эти ор и гогот.
Он терпел этот долбоебизм, чувствуя, как все сильнее остывает Его комната с приоткрытым уличным окном. Постепенно холод перерастал в самый настоящий мороз, превращая комнату в самую настоящую морозильную камеру, полностью герметичную с учетом источника холода за окном. Постепенно Он начинал слышать звон замерзавшего в его комнате воздуха, проникавший прямо в Его сознание, минуя уши, забитые музыкой. Если бы Он сейчас включил в комнате свет, Он бы стал свидетелем удивительных (не для Него, конечно) метаморфоз, происходивших в комнате. Он бы увидел как на стенах, на полу, на потолке образуется иней, служивший источником звенящего морозного воздуха как в комнате, так и за окном. Его же собственное тело не чувствовало никаких изменений, направленных на понижение температуры. Его телу по-прежнему было комфортно в обогреваемой батареями и охлаждаемой через приоткрытое окно комнате, и Он, без элементарного стеснения привыкший выходить даже в общую кухню с находящимися там людьми в одних лишь трусах, чувствовал себя сейчас вполне комфортно.
К тому моменту, когда дегенеративная и бестолковая молодежь вернулась к себе в комнату после перекура, Его комната представляла собой самую настоящую морозильную камеру, покрытая толстым слоем инея, что ласкал Его тело (и не только) со всех сторон. Он не чувствовал никакого раздражения, никакой ненависти к своим соседям в этот момент, занятый какой-то хренью во время своего пребывания в Интернете под музыку. Он не чувствовал никакого дискомфорта, доставляемого доносившимися из-за стенки звуками, так же покрытый тонким слоем все того же белого инея.
Иней коснулся всего, что было в Его комнате. Больше того, под инеем можно было обнаружить лед, возникший откуда-то прямо из глубины предметов, зародившийся прямо из материалов, их образующих. И этот ледяной треск раздавался отовсюду, и мог бы откровенно напугать всякого, кто оказался бы, вдруг, в этом невероятном и жутком месте.
Но, несмотря, на сформировавшийся в Его комнате мороз, Он не выдыхал пар изо рта согласно всех законов физики, а кожа Его не горела и не щипала, требуя согреться. И Он оставался в полуголом виде.
Спустя час своего терпения, Он все же нашел в себе волю и желание натянуть на себя штаны и футболку, но только для того, чтобы, таки, покинуть свой морозильник и направиться на лестничную площадку и забарабанить в деревянную входную дверь, ведущую в соседнее крыло подъезда и этажа. Ему открыла девчонка, за спиной которой через проем распахнутой двери в шумную комнату Он рассмотрел двоих ребят, сидевших в креслах с бутылками пива в руках. Одного из них Он, кстати, узнал, не раз встречая парня за прилавком в одном из магазинов одной очень известной торговой сети. Он был старше парня в два раза, Он был в два раза старше каждого из тех, кого Ему удалось рассмотреть.
[b]-Я долго буду слушать ваше веселье? – ледяным тоном, звон замерзшего воздуха в котором мог слышать лишь Он, высказал свое негодование Он, - Ночь на дворе. Вы не в обычном многоэтажном доме находитесь, а в общаге, где стены
