бумажные.[/b]
-Мужик, присоединяйся к нам, - раздался голос еще одного парня, остававшегося в комнате вне поля Его зрения, - Расслабься, пива попьем.
-Я сейчас вызову ментов, пусть они с вами разговаривают, - пригрозил Он, будто не слыша этого предложения, - И пива попьете, и потанцуете.
-Мы не танцуем, - вместо извинений заявила девица.
-А я бы и не удивился, если бы вы у себя и в пляс пустились среди ночи. Вам же похуй, вы же одни в общаге живете.
-Ладно, все, мы поняли, - ответствовал знакомый Ему молодой человек, - Извини, мы будем потише.
Вернувшись к себе в морозильник, Он испытал немалое облегчение и еще услышал привычную прежде тишину, которую помнил всего каких-то полгода назад, до появления своих шумных соседей. Как будто и не было за стенкой никаких ночных посиделок, казавшихся в это мгновенье чем-то фантомным, существующим где-то в ином измерении, из которого Он только что выбрался, затащенный туда против своей воли.
Зато никуда не делся Он сам, занимающий свое место на деревянном стуле за компьютерным столом, покрытый инеем и ледяной коркой под ним. Тот, кто занимал стул в этот момент, недвижимо замер, представляя собой покрытое льдом и инеем от сильного мороза изваяние. Одна нога его была закинута на другую, пальцы правой руки сжимали проводную компьютерную мышь, взгляд застывших глаз вперился в экран монитора. В одно мгновение, за какую-то миллионную долю секунды Он будто вселился в это изваяние своего собственного тела, наполнив его прежней жизнью.
В следующую секунду морозный воздух, царивший в его комнате, улетучился, оставляя после себя лишь тянущуюся из приоткрытого окна февральскую прохладу. Но на самом деле, то, что происходило с Ним сейчас и несколько минут назад, длилось гораздо дольше времени. И это было с Ним не впервые.
Это происходило с Ним в результате некоего проклятья, наложенного даже не на Него, но о котором Он очень хорошо помнил. Потому что однажды Он уже сделал свой выбор, и теперь не жалел, чтобы надеяться на какой-то возврат во времени и попытке все изменить. И этот выбор Он просто не мог не сделать в свою собственную пользу. Потому что только собственные интересы имеют значение, где совсем нет времени (и желания) думать и переживать о ком-то еще, кого просто не окажется рядом в нужный момент. По факту, все и каждый думают лишь о себе, чтобы пристроиться получше, и чем, в таком случае, Он должен был отличаться от остальных? Оттого Он не считал себя разрушителем своих собственных отношений в угоду каким-то личным интересам, которыми должен был, в конечном счете, пожертвовать, и к тому все и шло. На самом деле, Он не был готов к такому будущему, что маячило впереди, крайне ограничивая прежние Его стремления, если вообще не зарубало их на корню. Он не должен был меняться, Он просто не имел права меняться.
«-Пусть никто и никогда не полюбит тебя», - сама собой вновь и вновь приходила Ему на ум фраза из книжки, что Он читал когда-то давно.
И Он почему-то помнил ее спустя много лет, держа в собственной памяти, будто чувствуя себя персонажем, в чей адрес данное проклятие было адресовано.
И как в той же самой книжке, чуть ниже, буквально, следующим абзацем, а нужно ли Ему было проходить через эти так называемые сладкие чувства еще раз?
Тогда-то Он и встретил своего двойника. Ну как встретил, скорее, допустил его существование хотя бы чисто теоретически. Ибо у каждого разумного существа должен быть свой двойник (возможно, даже несколько); необязательно есть, но ДОЛЖЕН БЫТЬ. Иначе с чего бы разумные существа менялись под давлением обстоятельств? Вот и Он сам чувствовал в себе нечто особенное, что-то, что было сильнее Его, и давало о себе знать всякий раз, когда Он оказывался в проигрышном положении. Называйте это как хотите: уязвленное самолюбие, гордыня, чувство несправедливости, интуиция, при которой обман очевиден, критическое мышление. Похуй. Кто-то видит в зеркале в этот момент пунцовый оттенок кожи на лице от прилившей к голове крови, кто-то видит огонь в глазах, кто-то даже покрывается пятнами или пупырышками в гневе. С Ним же не было ни того, ни другого, ни третьего. С Ним не происходило вообще никаких видимых изменений. Да и в зеркало, если честно, Он не смотрелся. Все происходило вполне естественно, будто так и должно было быть, и Он был готов к этому расставанию, на самом деле, весьма болезненному. Должному быть весьма болезненному. Вопрос лишь в том, для кого?
Потому что мысль о необходимости возникновения в Его жизни вообще каких-либо подобного рода отношений не раз и не два посещала Его уже после того, как Он вновь остался сам себе хозяин. Лишь раз или два после расставания Он получил послание на свой телефон, наполненное возможностью что-то исправить, но так и оставшееся без ответа.
А вот возможности собственного двойника оказались куда существеннее перспектив семейных отношений, куда существеннее стремления к элементарному потомству. Он не хотел никакого потомства, Он не хотел оставлять никакого наследия в этом мире после себя. Он не хотел никаких детей. Чтобы не думать об их благополучии, об их будущем. Чтобы не переживать за них, чтобы не испытывать лишнего дискомфорта, которого и без того в Его жизни было предостаточно. Например, охуевших наглецов за стенкой.
Впрочем, Он всего лишь мог пока только в очередной раз убедиться в наличии у двойника каких-то вполне себе серьезных способностей. Пустить их в дело для Него было почему-то (и пока еще) затруднительно. Тем более, что Он пока еще сомневался.
И вот за стенкой воцарилась относительная тишина, и посидев еще какое-то время за компьютером с наушниками на голове, Он изъявил желание еще чуть-чуть подремать. Хотя бы час или два. И когда Он лег и вновь укрылся одеялом и закрыл глаза, сознание Его перенесло Его в комнату за стеной, наполненную звоном замерзшего ледяного воздуха, устроенного Его двойником, вроде бы за все то время, что Его не было в реальности в комнате, не покинувшего стула ни на мгновенье. Конечно то была другая комната, не имевшая ничего общего с той, кусочек которой Он наблюдал за спиной девахи, что открыла дверь в ответ на Его напористый стук. И надо отметить, что девочка, естественно, совсем иная, в корне отличавшаяся от той, что открыла Ему дверь в реальности, была совсем Ему по душе, и Он желал бы обладать ей. И, кажется, она так же была не против этого Его стремления, проводившая Его внутрь той комнаты. И когда Он оказался посреди обледенелых статуй, рассевшихся кто в кресле, кто - на разложенной кровати, с бутылками в руках, хозяйка комнаты так же застыла недвижимой ледяной фигурой, совсем хрупкой, способной рассыпаться на мелкие многочисленные осколки от совсем легкого Его прикосновения.
И стоило Ему лишь просто щелкнуть пальцами, нарушая идеально чистый и тонкий в своем звучании этот морозный звон, как все вокруг Него покрылось бесчисленными трещинами в каком-то ожидании Его приказа рассыпаться так, чтобы не осталось и мокрого места, чтобы не осталось никаких воспоминаний об этом месте и о тех, кто находился в нем, навсегда плененный жестоким льдом.
И встав посреди комнаты, он сделал этот короткий и неуловимый глазу жест, приказывая льду то ли лопнуть, то ли просто взорваться. И после этого мириады ледяных осколков впились Него не в силах причинить Ему хоть сколько-нибудь значимый вред.
Зато Он проснулся часов в шесть утра полностью выспавшимся, полным легкости во всем теле, отчего лежать в кровати как-то больше не хотелось. В голове Его не было никаких мыслей. Кажется, Его можно было сравнить в этот момент с только что изготовленным пустым сосудом, готовым к наполнению. Он давно уже не испытывал такого состояния, такой бодрости и хорошего настроения поутру, с вечера настраивая себя на предстоящий, очередной трудный день, благодаря чему, между прочим, подхлестывал себя на свершение самых настоящих трудовых подвигов и посещение ванны по окончании их, во время пребывания в которой просто таял сам. Проснувшись, Он не мог вспомнить подробностей своего сна, окончившегося невероятно мощным взрывом бесчисленного множества безвредных для Него ледышек, лишь этот массивный треск еще звучал в Его голове, от которого Его всего просто перло.
Еще пару рабочих дне перекантоваться и на выходные, во время которых Он намеревался тупо валяться на диване. За стенкой царила мертвая тишина, однако сейчас, перед предстоящим походом на работу, Ему было абсолютно похуй на то, что могло бы в эти минуты происходить там. Самое главное, чтобы эта тишина продолжалась все то время, пока Он будет спать, а еще лучше, чтобы Он уснул без проблем. Может быть, для кого-то девять часов вечера – и детское время, да и хуй бы с ними. Почему Он должен был подстраиваться под кого-то, под чьи-то интересы, не совпадавшие с Его собственными? Насрать на регламентированное законодательством время для бытовых шумов, насрать на десять-одиннадцать часов вечера, до которых можно шуметь, не обращая внимания на каких-то там соседей, которым тоже на работу с утра.
Просто Он любил тишину вокруг, чтобы только Он мог подавать признаки жизни для окружающих, чтобы только Он решал, когда Ему ложиться спать, когда просыпаться. Просто Он не привык шуметь сам, и никто не смог бы пожаловаться на Него как на беспокойного соседа. Все то время, что Он провел в общежитии, Он ни разу никого не привел в свою каморку, даже друзей-товарищей. Он вообще не любил и сторонился шумных компаний, и так уж случилось, что среди соседей в Его крыле были лишь старики.
7 февраля
Но шумные посиделки молодых балбесов оказались не единственной проблемой, с которой Он, казалось, справился по итогам своего к ним похода с неприкрытым и охотным Им самим возмущением.
Через день из той злосчастной комнаты он с ужасом и откровенным охренением услышал собачий лай. И сначала Он не понял, откуда доносится этот лай, а когда до Него, наконец, дошло, негативные эмоции хлынули из Него настоящим потоком.
-Совсем ебанулись там, что ли? – не сдерживался Он.
И судя по голосу псины, то был уже не щенок, но еще не взрослое животное. Лай его раздавался в районе входной двери. Судя по всему, в комнате никого не было, и собаку оставили в одиночестве.
[b]Он не замедлил пожаловаться на соседей по этому поводу хозяйке, у которой снимал комнату. То была бабушка лет семидесяти, проживавшая в том же крыле общежития, что и Он. Комната, что Он снимал, принадлежала вроде как ее сыну, хотя Он старался не вникать в эти тонкости. Хотя, не так давно она предложила Ему купить у нее данный угол. Он отказался, мотивируя свое решение полной нестабильностью с работой, благодаря которой неплохо держался на плаву, мол, сегодня работа есть, а завтра могут по жопе мешалкой, и ебись как хочешь. А кредитный ошейник, тем паче из иудейских рук (потому что все до единого банки принадлежат иудеям, никогда своего не
