талантливых авторов, которые свои произведения начинали с чистого листа и работали в режиме реального текущего времени, которые были такими, какие они есть, и специально не изменялись, чтобы быть на кого-то похожими, я пошел другим путём. Я специально стал изменять характер своего творчества, свои опусы я начал перекраивать и кромсать, чтобы они выглядели нестандартным, неформальным, эпатажным и провокационным чтивом. Я намеренно хотел вызвать огонь читателей на себя, хотел их раздражать и возмущать, чтобы они обратили на мою персону своё внимание. В основном, своего я добился. У читателей (да и у писателей тоже) возникало желание спорить со мной, что они нередко и делали. Этому я был только рад. Можно сказать, я воспользовался методом Мэрилин Мэнсона, который как-то раз примерно высказался так: “Публику надо растормошить. Она давно погрязла в своём самодовольном существовании. Надо показать ей дерьмо, в котором она захлёбывается”. Вот исходя из таких творческих тенденций я начал писать свою первую большую вещь – роман “HEIL МОЯ ЛЮБОВЬ”.
4.
Технически “Heil моя любовь” выполнен как сборник рассказов, но идея у него одна на самом деле. Многие персонажи “перескакивают” из одного рассказа в другой, наблюдается некая последовательность. Самая главная “ненормальная” и “отталкивающая” особенность моего романа “Heil моя любовь” – практически все персонажи имеют немецкие имена и фамилии, являются фашистами и офицерами СС. Налицо явный некий подвох провокационного характера, уготованный автором для читателей. Но с какой целью? Вызвать читательское раздражение? Роман вышел в свет в городе-герое Ленинграде, в Санкт-Петербурге, который особенно тяжко пострадал в годы Великой Отечественной Войны, пережил блокаду. Встретить его могли с особой неприязненностью. Принять читатели могли его в буквальном смысле.
На самом деле фашисты из “Heil моя любовь” практически ничего общего не имели с настоящими фашистами. Это был некий антураж, образный стиль, гипербола, ассоциативная игра. Я хотел написать о людях, которые выпадали из обычной реальной жизни, некоторые из них были не от мира сего, многие из них совершенно не вписывались в повседневность человеческого существования. Я хотел написать о том, что бывают отклонения от нормы, бывает непонимание и неприятие. В целом, облик моих фашистов был трагическим и неформальным. Они были не только фашистами, но и вампирами. И опять же, вампирами не в традиционном понимании этого слова. Кровь символизирует жизнь. Они нуждались в жизни, пили её порой, как алкоголь, и пьянели от её вкуса. Это надо понимать метафорически, подключая на помощь своё воображение.
Общую суть, единую линию мне хотелось построить на неком чувстве, на неком настроении. Чтобы в голове у читателя, как бы точнее выразиться, проигрывалась музыка. Добротная хорошая рок-музыка. Местами “Агата Кристи”, местами “Пинк Флойд”, кое-где слышались бы песни “ДДТ” и “Наутилус Помпилиус”, а, может, изредка и что-то из “Нирваны”. В общем, как сам захочет читатель, как сможет. Музыка – это тоже ведь информация, она нас сопровождает всю жизнь. То, что мы можем представить силой нашего человеческого воображения, на самом деле живёт и дышит звуками. Просто это надо услышать. Дух этого романа мне хотелось сделать именно в таком вот ключе.
Так или иначе, но целиком “Heil моя любовь” в итоге большинством читателей может восприниматься, как писанина человека, у которого не всё в порядке с головой. Напрашивается вопрос: зачем тогда в таком случае писать такое? Одному автору, написавшему отзыв на один из рассказов сего романа (название рассказа - “Война вне поле зрения”) я ответил так:
“Честно говоря, я "создал" этот роман под воздействием творческой атмосферы некоторых молодых авторов, с которыми я подружился в Санкт-Петербурге, и с которыми печатался в литературном журнале ""Вокзал". Мы хотели писать нестандартно, вызывая протест и недоумение со стороны читателей. Мы хотели быть неформалами, наше знамя было КОНТРКУЛЬТУРА. Я угробил на этот роман много замечательных сюжетов, сознательно изуродовав их под этот стиль, о чём сильно жалею. С тех пор прошло почти десять лет. Но то время наложило сильный отпечаток на моё, так сказать, писательское сознание.”
5.
Однажды два закадычных друга (мои хорошие знакомые, имена их не буду называть) решили умереть. Каждому было по девятнадцать лет, и они считали, что в тот момент они приняли серьёзное решение. Один из них хотел стать рок-музыкантом, а другой – известным на весь мир писателем. К сожалению, рядом с ними не было умных и опытных по жизни людей, которые смогли бы вправить им мозги. Один стал резать вены, а другой – глотать таблетки. Дело происходило в Городе Мечты Идиота (некая столица одного захудалого государства – бывшей одной из республик СССР), была зима, снег на улице казался им последним снегом в их жизни. Но они не смогли умереть, соседи вызвали скорую, и их отвезли в больницу.
До того, как совершить попытку отправиться на Тот Свет, закадычные приятели много фантазировали, строили творческие планы на будущее, ожесточенно спорили о Искусстве, дискутировали о смысле жизни. Что поделать, они были молодыми наивными людьми, им это было простительно. О том, как они куролесили, я написал в рассказах “Уик-энд в Четвёртом рейхе” и “Фашистский рок-н-ролл ” в романе “Heil моя любовь”. Этот свой период жизни они потом назвали – СЛАДКАЯ ПОРА. Им в какой-то мере было отчасти весело, и отчасти они порой любили впадать в депрессию. Они строили свои воздушные замки, понимали, что такие строения никогда не станут реальными, и от того грустили. Они открыли свою волшебную страну в Искусстве, и им было печально, что этой страны на самом деле нет в действительности. Молодым людям свойственно видеть дороги там, где их нет, думать, что на небесах можно сидеть, свесив ноги вниз, что существует билет на поезд, который движется в НИКУДА. Молодые люди – молодые деревья, жаждут тепла не только от солнца, но и от луны. Молодые люди с их амбициями, максимализмом, с их девизом “Всё или ничего” – такие способны выдумать несуществующий мир и разрушить уже существующий. Молодые люди – молодые выдумщики, игроки, для них и смерть сама – игра, для них и смерть сама – не страшна. К сожалению, в юности мы бываем простодушны и глупы, готовы расстаться с жизнью во имя личных иллюзий…
Что сталось с этими закадычными приятелями? Я их давно не видел, Сто лет. Но знаю, что они теперь не друзья, что они простые обыватели нашего потребительского мира, против которого некогда негодовали, и в котором не хотели жить. Скорее всего, они взрослые люди уже, винтики в механизме стройной СИСТЕМЫ всех вещей и дел. Но как же они, всё-таки, не хотели быть винтиками, не хотели быть простыми людьми!
Эти закадычные приятели, наверное, не выдержали самого главного испытания. Нет, испытание это – вовсе не борьба до гробовой доски против СИСТЕМЫ. Нет, испытание вполне рядовое – оставаться друзьями и всегда, не взирая ни на что, ценить друг друга.
6.
В целом, весь материал для романа “Heil моя любовь” был готов ещё до появления самой идеи книги, до создания его концепции. Но родился роман в Петербурге, он получил жизнь в этом великом бессмертном городе, где с Искусством можно встретиться лицом к лицу. Таких городов и мест немного. И раз роман родился в Петербурге, то среди молекул и атомов Петербурга есть код этого города. Что это за код такой? Это небольшие миниатюры, размышления и просто мысли о Петербурге:
“Санкт-Петербург Обетованный”
“Монстры и чудовища большого города”
“Санкт-Петербург – Памятник-город”
“Брызги”
“Прекрасное место, где можно умереть”…
Я знал и любил Петербург ещё до того, как приехал и стал жить в нём. Я провёл двадцать пять лет на окраине нашей Вселенной, представления о северной столице были у меня дикие. Я ведь фанател по рок-музыке, облик града Петрова у меня складывался исключительно из фраз песен группы”ДДТ” и балабановской кинокартины “Брат”, и это был облик этакого пост-Ленинграда, уже не советского, но и не такого, какой он сейчас. Честно говоря, я выдумал свой лениградский Петербург, которого в реальности не существовало. Самым святым местом в нём считался Перекрёсток Пяти Углов, а центром – улица Рубинштейна, дом 13. Поэтому я очень сильно удивился, когда вместо ленинградского Петербурга я попал в настоящий Петербург – незнакомый, неведомый и непонятный. Меня так накрыло, что я не смог разочароваться, я просто замер и стал осматриваться. Это случилось в январе 2009 года. Для меня (дикого провинциала из некой бывшей союзной республики некогда огромного и величественного СССР) Петербург был первым российским городом. Помню, как я в тот поздний вечер вышел из подземного метро на Петроградке и увидел бабулю в стильном кожаном плаще с затемнёнными очками на носу. Лет ей было под сто, одной рукой она опиралась на трость, а в другой руке держала банку пива. Мастерски открыла банку – пши-ик! – и направила её содержимое в свой рот. “Да-а”, – в тот момент подумалось мне, - “я в России”.
Так вот, я просто замер и стал осматриваться, чтобы не потеряться. Чувств было много, и я не понимал, какие из них мне нужные, правильные, верные и необходимые. Я просто стал ВСЁ ВОКРУГ чувствовать. Меня накрыло всё – набережные, проспекты, архитектура, памятники, каналы, мосты, церкви, люди… Больше всего – люди. Их было так много, и они были такими разными. Я ведь привык жить среди муравьёв, среди однотипных обывателей, среди серой массы. А тут – такое обилие, и в таком количестве! На какое-то время я перестал чувствовать себя полноценно человеком, я ощущал себя просто живым существом, что-то вроде бродячей собаки.
Я жил на Невском проспекте пять лет. Я его исходил вдоль и поперёк, мне был знаком каждый его квадратный метр. Им я не ограничился. Были дни, когда я отклонялся от привычного маршрута своих прогулок и начинал бродить в совершенно незнакомых местах, подворотнях, закоулках, парках и садах. В наушниках звучала любимая музыка, в голову лезли мысли. Иногда лезли стихи и строчки. Порой я некоторые записывал.
Глядя на петербуржцев, я завидовал им. Так завидовал, что начинал злиться. Мне казалось, что многие из них не ценят свой великий город, и вообще не понимают, где им судьба оказала честь родиться и жить. Помню, как однажды выразилась подруга одного моего приятеля (уроженка Санкт-Петербурга в третьем поколении, типичная обывательница с куриными мозгами): “Петербург – город на болоте… И сам он – сплошное болото… Терпеть его не могу…” Я еле сдержал себя, чтобы не наброситься на неё. Мне казалось, что она вылила ведро дерьма на самое дорогое и святое для меня. Увы! Эта молодая глупая особа была далеко не одна такая петербурженка. В своём лице она представляла значительную часть петербуржской молодёжи, неспособной осознать значение родного города. Им как-то было на это просто наплевать. Как же мне хотелось этих неблагодарных и зажравшихся засранцев отправить в свой родной Хрензнаетгденск, чтобы они поняли, почём фунт лиха. Это была злая зависть.
Город не мог ответить мне взаимностью. Он был
