Шлоссер – в одном котле, из одного потока. Ничего у них, похоже, нет. Ничего. Тошно смотреть на эти бессмысленные рожи, слушать их речи, видеть, как они пьют кровь и теряют разум.
Хозяин всё говорил, говорил и говорил. Мне захотелось зевать. Я его слов почти не слышал. Хозяин их произносил раньше по сто раз. Поэтому я встал и стал подниматься вверх.
Вид со сторожевой площадки открывался иной, чем раньше. Небесные Техники поменяли вечер на полдень. Что-то не хотят они включать ночь.
Я пошевелил крыльями. А вдруг...?
Чудо свершилось. Крылья зашевелились.
Да!
Крылья задёргались и зашевелились. Вы понимаете?
Наконец-то!
Крылья подняли меня, и я полетел по воздуху. Но полёт оставлял желать лучшего. Я всё время поднимался вверх. Да так поднимался, что мне становилось страшно. Потом я начинал падать. Очень быстро и с широко раскрытыми от ужаса глазами. В последний момент я утешал себя тем, что я, всё-таки, закоренелый самоубийца и всегда строил планы своего ухода из жизни. И в такие последние моменты я начинал опять резко и лихорадочно возноситься вверх.
Спустя какое-то время что-то произошло. ЧТО-ТО.
Я ничего не понял, но почувствовал это. ПОЧУВСТВОВАЛ.
Опасность. Страх. Неведомо что...
И вот...
Я захотел летать очень быстро. Я увидел Врагов. Они были на земле и были в воздухе.
Страшно, страшно, страшно...
Боже, когда это прекратится…
Я устал бояться. Я устал спасаться бегством.
Я приземлился на вершине длинного дерева и захотел передохнуть. Не получилось. Что-то крича, Враги залезли на дерево и стали подниматься ко мне.
Я отчаянно замахал своими крыльями. Но они не подняли меня в воздух.
Что такое?... Почему?...
Я почувствовал, что сейчас умру. И всё мне стало безразлично. Я уже отчётливо видел ожесточённые лица Врагов и их руки. Эти руки были похожи на гниющие руки мертвецов. Мой друг унтершарфюрер СС Карл Вассерман рассказывал мне про такие руки. Он не врал. Он их мог видеть, когда раскапывал на кладбище свежие могилы.
Безразличие сыграло свою роль. Крылья заработали, и я поднялся вверх.
Все страхи и тревоги канули в небытие. Я закружился.
Я летал...
летал...
летал....
летал....
летал....
летал....
летал...
летал…
…и смеялся…
Осколки искусства
Блажен муж, иже не иде на совет нечистивых и на пути грешных не ста, и на седалищи губителей не седе, но в законе Господни воля его, и в законе его поучится день и нощь. И будет яко древо насажденное при исходищих вод, еже плод свой даст во время свое, и лист его не отпадет, и вся, елика аще творит, успеет. Не тако нечестивии, не тако, но яко прах, егоже возметает ветр от лица земли. Сего ради не воскреснут нечистивии на суд, ниже грешницы в совет праведных. Яко весть Господь путь праведных, и путь нечистивых погибнет...
Почему я не люблю их?
Почему я не хочу любить их?
Жутко... Я никого не люблю... Я не могу их любить - тех, которые рядом со мной, которых любить я должен.
Помоги мне, Господи. И дай вразумления. Дай сил.
Я рвался в искусство, в литературу, в жизнь без норм и порядка, в творчество и музыку.
Я пропал. Нет, не физически, а душевно. Нет ничего во мне. Нет во мне любви, нет во мне сердца. Никто я. Нигде я.
Лишь обломки искусства где-то миражами витают вокруг...
Как я стал вампиром
Я её всегда любил. Всё время.
Я любил её, когда не видел её годами, скучал, и вечерами мысленно представлял наши встречи и беседы. Это было упоительно и настольгично. Я резал с наслаждением своё сердце и получал удовольствие от этого.
Я любил её даже тогда, когда мы яростно спорили, неистово отстаивая каждый свою точку зрения. В такие моменты мы были на грани и могли убить друг-друга. Мы спорили об искусстве и о жизни - это казалось нам самым верным способом узнать истину.
Я её всегда любил. И тогда, когда однажды выгнал её из своего дома после бурной ссоры. Мы затронули тему человеческой сущности и моей личности. Эта тема была острой, как бритвенное лезвие, и глупой, как и все остальные темы, обсуждение которых заканчивалось раздражением и ненавистью. Мы разругались вдрызг. Я предложил ей расстаться навсегда. На следующее утро она уходила, как раненное животное. Она еще надеялась, что я передумаю. Но я не передумал. Напоследок она сказала мне, едва сдерживая слёзы:
- ..ты когда-нибудь... ...пожалеешь об этом... ...но будет поздно...
Так оно и случилось. Но только гораздо позже. А тогда я просто смотрел в окно и смотрел, как она уходила. Она уходила, ничего не видя перед собой, не зная, куда идти.
И ещё я любил её тогда, когда мы пытались умереть. Она набрала ванну полной тёплой воды, залезла в неё и стала резать вены ножом. Я наглотался таблеток. Нас потом откачивали врачи и говорили, какие мы дураки.
Я любил её даже тогда, когда лежал на диване в абсолютной темноте, и мне было слышно, как она трахается в ванной комнате со своим парнем. Я приехал в Петербург и целый месяц жил у неё. Я думал, что каким-то образом вернётся наше прошлое. Если не полностью, то частично. Наивный. Ничего не вернулось. Я жил у неё один месяц. Потом она сказала, что мне пора уходить. Идти мне было некуда, домой уехать я не мог, денег у меня не было, целей и желания жить дальше - тоже. Поэтому я стал вампиром.
Я её всегда любил. Я её, наверное, даже сейчас люблю.
Война вне поля зрения
День, когда всё решится, настал. Поэтому нас тотчас без промедления построили. Командир сам лично вышел к нам и произнёс речь.
- Бойцы!
И он закашлялся. Кашель, казалось, сгустками выходил из него. Адъютант услужливо и деликатно постучал по его спине. Командир перестал кашлять и возобновил свою прерванную речь:
- Бойцы! Победа и Слава стоят рядом. Так же, как и Смерть вместе с Забвением. Я хочу, чтобы вы остались в памяти потомков героями и великими воинами, а не какими-нибудь жалкими тенями позорного прошлого, которого никто не станет вспоминать. Вы должны показать себя с достойной стороны, чтобы мне не пришлось стыдиться от того, что вы мои солдаты. Завтра мы пойдём в бой. Если мы победим - воцарится мир. И спокойствие на долгие времена. Если мы победим - мы будем гордиться завтрашним днём. Если мы проиграем... - командир выждал немного, а потом продолжил, - лично я в таком случае пущу себе пулю в лоб. И посоветую так сделать каждому из вас.
Уверен, что каждый из нас в этот момент иронично усмехнулся про себя. Наш командир любил вставлять в свои помпезные речи подобные "обещания". Когда-то это нас заставляло здорово удивляться и испытывать шок. Но сейчас мы были привыкшими.
Командир повернулся спиной к нам и зашагал прочь. Мы расслабились. Стоящий рядом со мной солдат сказал мне:
- Я бы очень хотел бы посмотреть на это зрелище. Я уже мысленно представляю его с пистолетом в руке, дуло которого приставлено к его виску. Ради этого я готов проиграть завтрашний бой.
Я улыбнулся. Мы все тут стояли навытяжку перед своим командиром несерьёзно. Мы здесь уже почти год. Ждём и ждём. Раз в неделю командир постоянно произносит перед нами такие вот воодушевляющие речи. Поэтому мы привыкли. Даже подшучивать начали. От скуки.
Нам велели разойтись. Но сначала объявили дежурных. В их числе оказался я.
Не спать ночью не очень-то и трудно. Просто надо вечерком подремать часика три. Мне, как дежурному, разрешили подремать. Поэтому я был готов патрулировать и ждать внезапного и коварного нападения вражеских отрядов. Они, кстати, были в пяти километрах от нас. И тоже стояли почти год.
Расклад был примерно следующий. Мы, фашисты, чего-то там не поделили с другими фашистами. Разумеется, сразу началась война. Мы слышали, что в ДРУГИХ местах уже произошло несколько кровопролитных боёв с неизвестным исходом для обеих сторон. Но в ЭТОМ месте пока было мирно и спокойно. Две вражеские армии, пестря своими палатками и флагами, стояли друг против друга и ничего не предпринимали. Это, похоже, здорово нервировало нашего командира. То ли бездействие напрягало его, то ли постоянная угроза.
Я шёл по ночному и почти храпящему военному лагерю, когда меня окликнул один солдат, сидящий около костра. Ему, видать, не спалось.
- Эй, дежурный, сигаретку выкурить не желаешь?
Вообще-то, дежурному ничего желаться не должно. Но я нарушил устав и подсел к костру. В нашей армии все нарушали дисциплину. И несли за это наказание. Почему? Чтобы завоевать всеобщее уважение. Не побоялся губы - орёл, мужик. Это было уже традицией для старослужащих и испытанием для только что призванных пацанов.
Солдат дал мне сигаретку.
- Ну? - спросил он. - Готов к славе и победе?
- Всегда готов, - усмехнулся я и затянулся.
Солдат покачал головой.
- Вот мы тут шутим... Я тоже целый год шутил. Но, по-моему, шутки закончились.
- Да ты что? - я немного удивился. - Ты серьёзно?
- Не знаю... У меня плохое предчувствие. Мне думается, что завтра половина из нас превратится в трупы. Не исключено, что даже не половина, а все.
- Это ты, брат, что-то загрустил, так сказать. Да и война уже заканчивается.
- Война всегда была. Она никогда не закончится. Ты сколько служишь?
- Я? А что?
- Ничего. Молод ты ещё.
Я немного подумал, потом ответил:
- Знаешь, мне как-то без разницы - всегда была война или не всегда. И мне всё равно, что произойдёт завтра. Умру ли я или останусь жить. Или в плен попаду. Я свою жизнь пустил под откос. И она катится вниз.
- Жить не хочешь?
- Почему? Хочу. Страшно ХОЧУ. Но не интересно жить.
- Ничего. Завтра будет интересно.
Звёзды-то как горят. Красиво...
Не всё я сказал этому солдату. Я пустил жизнь под откос, ибо КОЕ-ЧТО потерял. Когда-то было совсем другое время. Сладкое время. Великое время. У меня был друг - унтерштурмфюрер СС Мартин Бергер. Это был самый колоссальный друг из всех моих друзей. Почти брат. Да что там брат! Это было второе моё "Я". Мы были одно целое существо но, тем не менее, разные. Мы одинаково вдыхали запах ПРОСТРАНСТВА и ВРЕМЕНИ, одинаково щупали ТКАНЬ МИРА и ПЛОТЬ ИЛЛЮЗИЙ. Мы порхали в ОДНОМ НЕБЕ и КРЫЛЬЯ у нас были одной консистенции. И фактуры. Мы хотели одного и того же. Мы хотели искусства, которое было похоже на жизнь, и хотели жизнь, которое было похоже на искусство.
Это великое время закончилось. Наши дороги разошлись. Стало печально и грустно. Банальная природа нашего банального бытия одержала победу. Нашлись всякие причины для того, чтобы мы отдалились друг от друга.
Давно я не видел Мартина. Сто лет. Или тысячу.
Теперь мне кажется, что того сладкого времени никогда не было. И всё я выдумал. И унтерштурмфюрера СС Мартина Бергера тоже придумал.
…Звезды-то горят и горят. Красиво.
Тут мне передали, что командир вызывает меня к себе.
Было видно, что в командирской палатке горит керосиновая лампа. Все знали, что командир спал как Наполеон - по два-три часа в сутки. От этого его лицо выглядело старее, чем было на самом деле. Вокруг глаз были тёмные круги. На эти глаза было страшно и
