жутко смотреть. Все говорили, что командир так мало спал, ибо опасается внезапного вражеского нападения. Над этим многие солдаты шутили и посмеивались.
Адъютант был какой-то рассеянный и не сразу понял, что пришёл дежурный из второго сектора. Он стоял около входа в палатку и зевал. Бедняга. Наверное, тоже спит как Наполеон. Он доложил, потом вернулся и пропустил меня в палатку.
Командир сидел на стуле за столом, на котором была только керосиновая лампа. Мне в нос сразу ударил острый табачный запах. Командир курил крепкие сигары. Все говорили, что командир может сутками не есть, не пить, не спать, не испражняться, но без сигар ему конец.
Я приготовится доложить, как положено, но командир меня перебил:
- Оставим все эти формальности, унтерштурмфюрер.
Он направил на меня свои глаза.
- Как проходит дежурство? – спросил он.
Я ответил:
- Нормально.
- Ничего подозрительного?
- Ничего.
Командир немного помолчал. Я смотрел на его лицо. Необычный сегодня командир. Хватил лишних сто грамм? Похоже на то.
- Все вы тут смеётесь…за моей спиной, - начал командир. - Ничего не знаете… не видите. А враг под самым боком… Вот, скажи мне, унтерштурмфюрер, ты хочешь воевать?
- Я - солдат и я...
- Я же сказал - к чёрту формальности! Я не спрашиваю, кто ты. Я тебя спросил - ты хочешь воевать?
- Не знаю. Мне всё равно.
Командир мрачно усмехнулся:
- Всё равно?... Ты кого-нибудь в своей жизни убил?
- Людей? Нет.
- А сможешь?
Что ему надо? Куда он клонит? И как отвечать своему командиру на такие "неформальные" вопросы?
- Наверное, - ответил я.
- Наверное... А совесть потом не будет мучить душу? Вдруг убитые станут приходить в твои сны? Я вижу тебя насквозь. Ты один из тех, кто пустит пулю в свой лоб, когда это начнёт происходить.
- А вы?
- Я..? - переспросил командир. Он слабо улыбнулся. - Я бы тебе многое...мог бы рассказать, но ты… ты ещё салага.
Да-а, не повезло мне. Почему он не вызвал дежурного из первого или третьего секторов? Видимо, назвал второй наугад. Интересно, со сколькими своими солдатами он тоже так откровенничал?
- Чего молчишь? - недовольно опросил командир.
- Мы на войне, - кратко ответил я.
Он вздохнул.
- Ладно, - потом сказал он. - Катись отсюда.
Раннее утро. Сонное солнце…
Я уже автоматически перестал быть дежурным. По уставу, вообще-то, положено сдать свою смену и только потом считать себя освободившимся. Но я уже говорил, как у нас относятся к дисциплине.
Я направился к речке. Взял автомат и пошёл. Что-то мне захотелось окунуться во что-то прохладное и приятное. И вода подходила для этой роли. Я понимал, что по возвращению в лагерь загремлю на губу. Суток на десять-пятнадцать. Я понимал, но мне хотелось в воду.
Я шёл и думал о прошлой ночи. О разговоре с тем неизвестным солдатом и с командиром. Я давно ТАК не говорил. Не с кем было.
Я шёл и думал. Но потом перестал думать. Сердце мое застучало. Я крепче сжал автомат.
На берегу речки кто-то был. Кто-то в военной форме.
Я начал приближаться неслышно и помедленней.
Вспотел. Вспомнил слова командира. Я сказал, что, наверное, смогу убить. Так, СМОГУ ли?
Военная форма наша, но с некоторыми знаками отличия.
Вот оно что... Первый раз вижу своего врага. Совсем незнакомый человек. И - враг.
Странно... В голове не укладывается.
Набирает из речки воду в ведро. Сейчас повернётся, и я пущу в его грудь пулю. Я от него уже в пяти метрах. Просто в спину не хочу целиться.
Он повернулся. Увидел меня. Застыл.
Я медленно опустил автомат.
Боже, здорово, что я не люблю стрелять в спину...
Мы долго смотрели друг на друга. По его лицу было видно, что он ПЫТАЕТСЯ вспомнить и ему очень трудно.
- Ты что? - сказал я дрожащим голосом. - Не узнал меня?
Он не ответил.
- Я просто волосы подлиней отрастил, - говорил я. - Ну, чего молчишь?
Тут унтерштурмфюрер СС Мартин Бергер улыбнулся и поставил ведро на землю.
Да, чудо, всё-таки, произошло. Я его опять вижу. Значит, ничего я не придумал и ничего не выдумал.
Мы поприветствовали друг друга. И я понял, что никогда больше не буду воевать.
Навсегда
Я был влюблён. Очень сильно и, как мне тогда казалось, навсегда. Навечно. Я был влюблён в саму сущность искусства - художественный акт творения, процесс создания любого произведения искусства. Будь то в жанре литературы, или музыки, или живописи. Я не мог любить просто так, я обязательно выдумывал какую-нибудь идеологию искусства и привязывал себя телесно и душевно к этой идеологии. Я всё время накладывал на себя различные обязательства перед искусством. И любое отклонение в сторону от выбранного пути я считал ужасным предательством по отношению к искусству.
А рядом со мной жили обыкновенные нормальные и замечательные люди. Они так же росли как и я, но выбирали всегда что-то живое и реальное. Они не уродовали своё сознание, отдавая его во власть извилистых умственных дебрей и джунглей. И любили они живых и реальных людей противоположного пола. Я почему-то считал их всех слепцами и глупцами. А зря. Совсем зря так считал. Это я был слепым и глупым. Это мне надо было развиваться и любить свою реальную жизнь, которую я сознательно запирал в душный тёмный шкаф и возводил воздушные замки. Прошло много времени и моя жизнь самостоятельно вышла из шкафа, а воздушные замки оказались непригодными для моего существования в них. Я остался с искусством один на один - без всех этих моих идеологий и выдумок. И искусству я оказался не нужен. Искусству я вообще был всегда неинтересен. Искусство безжалостно и поразительно равнодушно. Если искусству безразличны гении и талантливые творческие личности, то что уж тут говорить обо мне - простом обывателе.
Да-а... Это была несчастная любовь. Это было похоже на искушение св. Антония. Просто я святым не был, я был обычным дураком. И поэтому поддался искушению. Я стоял, как ненормальный, на ровной плоскости творческого пространства и всем своим существом встречал искусство, которое было невообразимо потрясающим и которое надвигалось на меня, очень медленно передвигая свои длиннющие конечности. Я стоял и ждал, пока оно меня подхватит. Куда там... Оно прошло надо мной, даже не задевая меня своими конечностями. Некоторые верят, что ждать не надо, пока искусство тебя подхватит. Надо самому цепляться за искусство. Эти господа "некоторые" - просто глупцы. Искусство таких "цеплял" просто-напросто небрежно стряхивает с себя.
Я не хочу сказать, что не нужно любить искусство. Любите, если уж очень так хочется. Вот жертвовать своей жизнью ради искусства... - не советую. В нашем человеческом мире каждый из нас нужен только непосредственно своей жизни. Если этого не понять, то можно совершить массу глобальных и непоправимых ошибок.
Санкт-Петербург Обетованный
Творческая деятельность сама по себе может значительно поспособствовать формированию некого искусственного пространства, которое напрямую связано с этой деятельностью и без неё существовать не может. Это пространство может воплощать в себе фантазии автора, его претензии в области искусства и полную капитуляцию перед натиском реальной жизни. Ибо это пространство, как правило, заменяет автору настоящую действительность.
Санкт-Петербург как раз и был для меня тем самым пространством – неким своеобразным творческим Эльдорадо.
Мифический образ Санкт-Петербурга начал складываться в моём воображении, когда я работал над повестью «Дом, который построил Джек». Я пребывал в достаточно молодом возрасте и чувствовал ущербность своих творческих позиций в плане реализации их в качестве публикации. Ещё я нуждался в некой «Земле Обетованной», которая создана для непризнанных и неизвестных талантливых авторов, к коим я себя, разумеется, причислял на подсознательном уровне. Петербург начал мной создаваться в виде некого сосредоточия места стечения неформальных, нестандартных и авангардных форм искусства. Во всех существующих – в музыке, литературе, живописи и так далее. И не только в место стечения, но и популяризации этих форм искусства. Конечно, я сконцентрировался на таком Петербурге, которого, как оказалось, в реальности не существует. Да и никогда не существовало, если быть честным до конца.
Антигерой
Герой Фёдора Достоевского из «Записок из подполья» был вовсе не героем. Он был антигероем. Он осознавал собственное ничтожество, ни во что и никому не верил, находился во власти собственного уязвлённого тщеславия и эгоизма, грезил о идеалах, но совершенно был не способен хотя бы приблизиться к достижению этих идеалов. Героические подвиги во славу преодоления угнетающей его среды и собственных пороков ему были не по плечу.
Таким антигероем был и я. Я весь был в душевном тупике и думал, что единственный выход из этого тупика – самоуничтожение. И искусство, разумеется.
Для меня герой был сильным и смелым человеком. В начале своего героического пути он должен верить в чувство справедливости и в победу человеческого гуманизма. Он должен хотеть мира и добра для всех. И если для этого нужно убивать и воевать, то это его не должно смущать, ибо это всё ради светлых и великих идей. Герой должен понимать, что иногда необходимо приносить жертвы. Или самим быть жертвенным агнцем.
Обычно мои герои добивались своего. Или приблизительно, хотя бы. Дальше… дальше, как мне казалось, их судьбы оказывались в жерновах нашего мироздания и времени. Жернова были непреклонны, им было безразлично, кто герой, а кто не герой. Они молотили всех. Спустя некоторое время после своих героических подвигов мои герои теряли свой героический облик и силу. Их отменяла мода и темп популярности, отстраняла цивилизация и общественное самосознание, герои становились бессильными и дохлыми против денег и власти, герои иногда становились марионетками в чужих руках или живыми музейными экспонатами, на которых пялилось развивающееся человеческое общество. Зачастую герои просто-напросто сталкивались со старостью и выкидывали белый флаг уже автоматически. Такие герои иногда хотели напоследок погеройствовать, но у них это получалось не так масштабно и внушительно. Иногда они надоедали человечеству, и человечество уничтожало героев. Привычным способом - пулей в затылок.
Но всё равно мои герои были лучше меня, своего создателя и антигероя. Они хоть на что-то были способны, хотя и являлись частью искусства, а не реального мира. Я же хотел подвести свой антигероизм под искусство, оставаясь совершенно беспомощным в реальном мире.
Любовь и компьютер
Грета работала секретаршей в личной приёмной рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Она была молода, красива, среднего роста, с длинными русыми локонами до плеч. Ей часто делали комплименты по поводу её фигуры. Те, кто себе мог позволить сделать это, возили её в дорогие рестораны и кафе, а потом к себе домой. Она соглашалась на такой распорядок своей жизни, она не видела в своих действиях ничего предосудительного, никаких преступлений или оскорблений для себя. Много женщин завидовало ей, и распускали о ней самые грязные слухи. Много простых мужчин не уважало её, и считали высокооплачиваемой проституткой. Грета на это не обращала особого внимания. До тех пор, пока
