— И да, и нет. Не всем это подходит, и не все на это способны. Иногда труд слабо одаренного человека ценнее, чем неохотный труд одаренного. Люди должны видеть примеры вокруг себя, желательно в своей семье , друзьях, знакомых. Но часто они находят только равнодушие и злость. И часто наша работа постараться заставить человека оглянуться, найти другую грань жизни, которая бы осветила его душу. И таких граней множество из множеств, но сначала надо отпустить сознание, отпустить всю боль и сомнения, и просто оглянуться. «Все лучшее в прошлом», так, вроде нам втолковывают. И в этом есть правда, но совсем не та, что нам пытаются навязать. Я вас еще не утомил, а то начал читать проповедь, как пастор.
— Нет, я ожидал подобного разговора. Сам люблю пофилософствовать.
— Спасибо за прямоту, — Дмитрий Петрович сел и налил по половине рюмки. — Вы верите в Бога?
— В которого? — нахмурившись, спросил Максим Сергеевич.
— Вижу, что ни в какого. Я тоже не смог найти в душе место для него, но я пытался. И в этом и совершил самую главную ошибку на пути к Богу — я прочитал исходные документы, изучил историю болезни, а надо было просто верить.
— Это не про нас, профессиональная деформация.
Они чокнулись и выпили. Максим Сергеевич понял, что голоден. В голове зашумело, но дать слабину перед коллегой он никак не мог.
— Что ж, поговорим о тьме в душе Маргариты Евгеньевны. Доступ к ее карте я вам дать не могу, вам придется обратиться к нашей организации, контакты юриста я пришлю. Не буду долго рассуждать, уверен, что многое вы заметили сами,
что-то прочитали в моих записях. Маргарита Евгеньевна хороший и добрый человек. В этом ее беда, так же, как это беда многих хороших людей. В ее случае все как в песне: «Я добрый, но добра не сделал никому». С другой стороны, не делать зла тоже добро, часто более весомое, — он взял лимон и скривился, но съел. — Типичный случай, когда в основе своей хорошего, но слабого человека, окружают самовлюбленные психопаты. Пожалуй, она сама к ним тянется. Травму ей, безусловно, нанесла мать. Она типичная психопатка, я бы сказал «русская психопатка». Я наших женщин выделяю в отдельную группу.
— Да, согласен. Имел удовольствие пообщаться с ее матерью. Она подала в суд, но иск отклонили, судья оказался вменяемым, — Максим Сергеевич разлил коньяк, и они выпили.
— Судья, скорее всего, мужчина. Не считайте меня сексистом, но в нашей стране слишком многое решают женщины, а это совершенно не их жизненное задание. Женщина должна созидать жизнь, а не решать чужие судьбы.
— Да, судья Воронов. Я запомнил фамилию, в первый раз мужчина попался. Обычно дело доходит до суда, но там и разваливается. Для нас это потеря времени и нервов, — Максим Сергеевич поморщился, вспоминая долгие утомительные заседания ни о чем.
— Как есть, так есть. У нас глубоко травмированная нация или народ, называйте как хотите. Для меня все, кто живет или жил в нашей стране один народ, одна нация, а цвет кожи и разрез глаз оставьте политикам.
— Согласен.
— Вернемся к нашей пациентке. Маргарита Евгеньевна глубоко травмированная личность, но, надо отдать ей должное, она боролась и до недавнего времени неплохо справлялась. Но человек не машина, которая тоже когда-нибудь сломается. Это как в притче, достаточно одного перышка, чтобы переломить спину верблюду. Но на всех нас свалилось не перышко, а целый селевой поток. Я говорю о войне или СВО, называйте, как хотите. Надеюсь, на вашей машине нет литеры Z на заднем стекле?
— Нет и не будет. Когда началась мобилизация, нам пришли повестки на всех, включая меня. Пришлось оформить всем комиссии и выписать справки. Так что у нас многие теперь «с приветом» по документам.
— Да, уродливое решение, больше похожее на панику. Но не будем вдаваться в политику, тем более что это сейчас запрещено. Но Маргариту Евгеньевну сломала именно война. Я непросто так это говорю. Мы с ней потратили много часов, пока я не вывел ее страхи на свет. Маргарита Евгеньевна воспринимает все слишком близко к сердцу. Когда она училась в школе, началась Вторая чеченская война. После Беслана она попала в больницу из-за нервного срыва. Ей не помогли дома, то, что она рассказала, говорит о том, что родные сделали ее виновной в болезни. Вообще, русские женщины старательно уничтожают личности детей, стирают личность будто бы рубанком. Это сравнение мне Маргарита Евгеньевна подсказала. Вы знаете, что у нее есть друг по переписке, он ей рассказы присылал? Она мне отправила несколько, не самое приятное чтиво. Там был рассказ про шлифмашину.
— Да, я об этом знаю. Она дала мне разрешение на чтение почты и своего аудиодневника. Я читал этот рассказ, очень похоже на наше министерство.
— На нашу жизнь. Слишком травмированная нация, слишком долго мы были рабами, слишком долго. Вот и не хотим менять образ жизни, хватаемся за прошлое, называя это традициями или культурным кодом, самоидентификацией, а на деле сами же надеваем ярмо и ждем окрика хозяина. Мечта классиков об изживании раба из души русского человека окончательно померкла. Вы можете видеть это на улице, уверен, что видите. Но я не об этом. Как сложно исключить из жизни текущую действительность, как многое переплетается с ней по нашей и не по нашей воле.
— Мы должны оставаться людьми. Наверное, это пока единственное, что мы можем сделать.
Они выпили, бутылка постепенно уменьшалась, и Максим Сергеевич почувствовал приближение эйфории, начался прилив сил, за которым последует падение на дно, но это будет утром.
— У Маргариты Евгеньевны внутри живет и растет тревожность, которую она пытается подавить, не замечать, но эта тревожность гораздо сильнее. Заслуга Маргариты Евгеньевны, что эта тревожность не переросла в более тяжелую форму, хотя она стояла на самом краю. Проблема в том, что кроме этого края у нее ничего в жизни и не осталось — шаг вперед и в пропасть, шаг назад и на дно, где ее уничтожит мать. У нее не осталось тыла, ни шага влево или вправо, губительная для души патовая ситуация. И вот случилась война, о которой она думала с присоединения Крыма, но не отдавала себе отчет. Она как бы зависла в пространстве, не желая никуда двигаться, и пространство постепенно исчезло, остались только пропасти вокруг нее. А дальше у нее случился психоз, конечно, следует выбрать более точный диагноз, но на мой взгляд это тихий психоз. Человек в таком состоянии хватается за любые возможные эрзацы счастья, может стать наркоманом, развивается нимфомания у женщин, самый простой путь — это алкоголизм. Но главное то, что она почувствовала слом, поняла, что начинает строить шаткие мостики через пропасть, которые ведут в никуда. Вы же слушали ее дневник?
— Да, слушал. Мне надо еще раз прослушать, чтобы все верно оценить. Про нравственное падение она рассказывает сама, единственное, она не знала, но догадывалась, что ее накачивают какой-то наркотой. Я отдал на анализ бутылки вина из ее холодильника. Полиция отправила их на судмедэкспертизу. Открыто уголовное дело, но ей от этого не легче. Пока назначили курс детоксикации, поздно, конечно, но лишним не будет. По крайней мере, к ней вернулся аппетит.
— Ужасно! Так я и думал, — Дмитрий Петрович хлопнул большими руками по коленям. Он отдаленно напоминал угрюмого Хемингуэя, наверное, поэтому и понравился Рите. Максим Сергеевич принес ей все книги Хемингуэя, которые нашел дома. Не очень верное терапевтическое решение, но Рита сама попросила. — У нее должна была развиться боязнь людей, боязнь камер или слежки. Я видел, как у нее зарождается эта паранойя.
— Все верно — она до смерти боится камер. Поэтому ее пришлось положить в кладовку, в палате она находиться не может, забивается в угол и кричит. Но постепенно она привыкает, понимает, что мы не следим за ней специально. Надеюсь, что она поправится до того, как к нам нагрянет проверка.
— Знаете, Максим Сергеевич, она непросто так этого боится. В этом вопросе, как мне кажется, стоит подключить полицию.
— Я уже пробовал, но им нужно обоснование. Они и так не очень довольны, что я им висяка подкинул. Дело возбудили по моему заявлению.
— Понимаю. А вы ездили к ней на работу? Возможно, ключ к происшествию находится именно там. Я старался посещать работу моих пациентов. Человек на работе часто гораздо более открытый и понятный со стороны, чем дома. Мне это очень помогало.
— Я думал об этом, но не могу найти контактов, Маргарита не говорит. По глазам вижу, что она согласна, но только головой мотает и встает в угол, зажимая уши. Она иногда ведет себя, как ребенок, но я вижу, что у нее нет повреждения сознания, просто она там прячется.
— Она нашла свой тыл, время, когда она была счастлива. И я ее понимаю. У меня, конечно же, это старческое, но мне все чаще и чаще хочется вернуться в детство. И не потому, что деревья были большие, трава зеленее и мороженое вкуснее. Совсем нет. Дело в том, что тогда я не знал всего того, что знаю сейчас о людях, об их поступках, о себе.
— К сожалению, без маразма нам туда никак не попасть.
Они рассмеялись и допили бутылку. В холодильнике нашлась пачка хинкали, и они поужинали, без слов понимая, что выпили лишнего. Возраст уже не позволял быть гусарами и глупцами, готовыми кутить и гулять всю ночь.
Дома ждала большая тарелка с драниками, накрытая блюдом. Оля спокойно спала, зная, что папа приедет поздно. Максим Сергеевич несколько минут стоял у ее двери, слушая прерывистое дыхание дочери. Она опять плакала перед сном. А он опять не в силах ей помочь.
[justify]В мастерской царил