— Да, если бы не дырявая оборона, мы бы уже вели в счете! – кричал Арсен, стоявшие рядом пацаны утвердительно кивали. – А, вот она наша главная дыра!
Он подошел к Пете и со всей силы толкнул его в плечо. Петя упал на землю, бутылки покатились в разные стороны.
— Ты что делаешь? – возмутился Даниил, аккуратно ставя воду на скамейку. – Прекрати немедленно.
— Не лезь не в свое дело! — огрызнулся на него Арсен, толкнув еще раз Петю, когда тот встал на ноги.
— Прекрати, так же нельзя, — Даниил встал между ними, подошли и другие мальчишки.
— Чего нельзя? Да из-за него нам три гола навтыкали! – Арсен попытался сдвинуть Даню в сторону, но он был сильнее него и крепко сжал руку.
— Прекрати, мы же не макаки, — только и успел сказать Даня, как сзади раздалось «Бей его!», кто-то ударил его под коленку и он рухнул на землю.
— Что там творится? – забеспокоилась бабушка Дани, смотря, как куча мальчишек набросилась на ее внука.
— Я сейчас, — отец Дани встал и пошел к тренеру, что-то объяснявшему группе важных лиц в свежеокрашенном секторе летнего стадиона.
Кирилл подошел к ним и дернул за плечо тренера.
— Что у вас там творится?
— Там? Да ничего, — отмахнулся он. – Играют, ребятишки.
— Да они там дерутся! Что это еще за воспитание, шестеро на одного! – возмутился Кирилл.
— А чего Вы это тут раскричались? – важным голосом спросил его лощеный мужчина в белоснежной рубашке.
— Я отец, и моего сына бьют. Идите и остановите это, немедленно!
— Как Ваша фамилия? – дернул его за руку лощенный тип.
— А ты кто такой? – Кирилл резко одернул его руку и гневно посмотрел ему в глаза.
— Я директор школы. Вы как со мной разговариваете?
— Не уходи, я с тобой сейчас поговорю, — Кирилл толкнул его в плечо, освобождая себе проход и бросился к детям.
Даниил сгруппировался, как учил его отец, очки были уже безнадежно сломаны и болтались на носу острыми обломками. Ему удалось поймать несколько ног нападающих и свалить их на землю, он встал, отходя назад, но стоявший сзади Петя подсечкой свалил его обратно, больно ударив ногой в бедро.
— Бей его! – одобрительно крикнул ему Арсен, поднимаясь с земли.
Поймав Петю за ногу, Даниил свалил его, отчего тот громко завыл. Откатившись назад, Даня, весь грязный и в порванной футболке, вскочил и что есть сил бросился бежать через все поле к дальнему выходу.
-Даня, стой! Стой! – кричал ему отец, с трудом догнав его у самых ворот, но сын его не слышал, продолжая отбиваться руками и ногами, истошно крича и плача. – Этой я, я. Ну успокойся, успокойся.
Кирилл насилу смог с ним совладать, схватив его на руки и унося к машине. Подбежала бабушка, вся перепуганная, не знающая, что делать.
— Ну все, все, — успокаивал его отец, Даня прижимался к нему и плакал.
— Не уходи, пап! – воскликнул он, когда Кирилл хотел передать его бабушке.
— Я скоро вернусь, скоро. Бабушка рядом, подожди, сынок.
Он передал его своей маме и кивнув в сторону стадиона пошел обратно. Подойдя к скамейке игроков, он долго смотрел на еще горячих от драки мальчишек, но ничего не сказал. К нему подбежал тренер и только открыл рот, как Кирилл одним ударом в челюсть сбил его с ног.
— Вы что себе позволяете? Я сейчас вызову полицию! – вскричал директор школы, но получил весомый удар в под дых и, скрюченный, упал под лавку.
— Подонки, — сплюнул Кирилл, и пошел обратно к сыну. Остановившись около мальчишек он только сокрушенно покачал головой.
Все здесь было старым, начиная от дома и кончаясь на жителях. Редкие молодые лица встречались в арендованных квартирах, вызывая недовольство коренных, не желавших видеть никого другого, особенно непохожего на себя. Мозг древнего человека боролся, кипел, не желая пускать чужаков в свою пещеру. И, конечно же, чужаки несли с собой все возможные хвори и недуги, желая свести в могилу брошенных всеми пенсионеров. Максим Сергеевич сидел в старом скрипучем кресле и ощущал каждым волоском на голове и на теле общую нервозность пятиэтажки. В его доме жило что-то подобное, но семнадцатиэтажная панелька все же имела меньший средний возраст жильцов. Войдя в подъезд, он с первого вдоха уловил настроение дома.
Хозяин был спокоен, все же этого требовала профессия. В квартире царил дух забвения, но без нервозности и недовольства жизнью. Максим Сергеевич листал личное дело Риты, сшитое в старомодной папке из серого картона и знаковой надписью «Дело №». И даже номер был аккуратно вписан ровным уверенным почерком. Рукописные листы читались легко, несмотря на мелкий почерк. Дмитрий Петрович писал разборчиво, неторопливо, обдумывая каждую фразу.
— Я думаю, что небольшие излишества не помешают нашему разговору, — Дмитрий Петрович поставил на массивный журнальный стол поднос с коньяком, рюмками и тарелкой с полосками горького шоколада и блюдцем с крупно порезанным лимоном. — С сервировкой у меня всегда были проблемы. Раньше все делала жена. А вы женаты, Максим Сергеевич?
— Скорее да, — он усмехнулся сам себе, рассматривая шоколад. И как он не догадался принести с собой хотя бы пирожные, совсем правила этикета вылетели из головы. Он знал этот шоколад, его любила Альбина, заказывая напрямую на фабрике. Когда она работала дома, то могла съесть больше половины плитки весом четверть килограмма. Оля тоже любила только горький шоколад, они в основном его и ели, заменяя им другие сладости.
— Вы улыбаетесь, значит, не все так плохо, — заметил Дмитрий Петрович и налил коньяк до половины рюмки.
— Все живы и здоровы, по крайней мере, физически.
— Пожалуй, за это и выпьем, — Дмитрий Петрович поднял рюмку.
Они чокнулись. Коньяк оказался жесткий, но вскоре Максим Сергеевич ощутил его истинный вкус. Запахло поздней осенью, брошенными в саду яблоками и грушами, успевшими забродить до того, как их съедят птицы и насекомые, не успевшие впасть в спячку. Разглядывая капли напитка на дне рюмки, он задумался, не впадают ли люди в спячку, вот только она длится не всю зиму, а много лет или даже десятков лет, у многих до самой смерти. Так можно почти безболезненно прожить всю жизнь, так и не узнав настоящей жизни, не зная ни тревог, покорно принимая беды и несчастья, ожидая лучшего впереди, особенного после смерти, если при жизни достаточно пострадать. Старая и чудовищная в своей основе идея, вбитая слишком давно в умы людей, чтобы найти исходник. Страдание как смысл жизни, жизнь ради смерти, после которой ничего нет. Наверное, так и должен выглядеть истинный рай, без золотых тронов, без облаков и жаждущих боли взглядов вниз, смотрящих на то, как грешникам наматывают кишки на валы, как живьем сдирают кожу, и так год за годом, век за веком и до скончания веков, бесконечная карусель истязаний и боли, наслаждения и святости.
Максим Сергеевич посмотрел на два медицинских шкафа слева. Стекла потускнели от времени, потертые и задумчивые, как и хозяин дома. Шкафы были заполнены серыми картонными папками, тонкими и очень толстыми.
—Это мои пациенты. Кто-то стал моим другом, но их давно нет в живых, кому-то я так и не смог помочь, упустив момент, не решаясь нарушить этику. Вы не задумывались, как часто этический закон и нормы права мешают помочь человеку в критический момент? — Дмитрий Петрович налил по полной рюмке.
— Да, приходится делать выбор. Потом получаешь взыскание, можно и в суд попасть, но это издержки профессии, — Максим Сергеевич взял рюмку, верно угадав тост.
Они выпили, не чокаясь и не закусывая. Дмитрий Петрович медленно встал, все же возраст давал о себе знать, и открыл первый шкаф, наугад вытащив самую толстую папку.
— Я помню очень хорошо этого молодого человека. Типичный холерик, попавший в капкан отношений. Я его вел еще тогда, когда работал в психиатрической клинике. Потом он посещал и мою частную практику психотерапевта, как раз новая была область, слишком много недоверия у людей, не понимавших за что они платят деньги. А вот он понимал, но все равно я его не смог вытащить, а он не смог разорвать с семьей. Из меня плохой советчик, особенно сейчас, когда государство усиливает накал «семейных ценностей». Но в большинстве случаев людям лучше разойтись и никогда больше не встречаться. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на такую муку. Вы не думайте, Максим Сергеевич, что я умный, седой мудрец. Как всегда любой врач — это сапожник без сапог. Свою муку я завершил всего десять лет назад. Было все: и скандалы, и угрозы развода, измены, но почему-то все равно приходилось возвращаться, раз за разом принимая на себя удары плети. С годами и к этому привыкаешь, формируется зависимость, как-то плохо становится, когда все хорошо. Понимаете, о чем я?
Он поставил папку на полку и бережно провел пальцами по всем корешкам, не забыв никого. То же самое он проделал и с папками во втором шкафу, грустно улыбаясь и вздыхая.
— Да, я понимаю, — Максим Сергеевич взял кривую дольку лимона и стал медленно жевать. Воспаленные десны отозвались болью, но это действительно было как-то приятно.
— Вот мы с вами работаем с человеческими болезнями души и тела, пытаемся помочь, показать путь или направить, что точнее. На самом деле никакого пути нет. Люди надеются, что кто-то им покажет короткую дорогу к свету, выведет из тьмы на свободу, но никакого выхода нет, потому что выход всегда один, и это смерть. Можно ничего и не делать, но все равно прийти в положенную точку, но это людям объяснять нельзя, иначе они потеряют смысл жизни. Как выдумаете, в чем смысл жизни?
[justify]— В самой