Фух! Надо закончить чем-нибудь хорошим. Я дружу с соседями сверху, им я не мешаю. Отдала им комплект ключей, на всякий случай. А еще оформила генералку на Алексея, соседа сверху. Марина ребенком занята, а он как раз с машинами связан. Он обещал продать мою Camry, все равно я на ней ездить не хочу, а цены неплохо так выросли. Хоть одной проблемой меньше. Я им доверяю, люблю и немного завидую. Мне такого счастья никогда не видать, не заслужила. Мать мне это постоянно говорит. Она говорит, а я молчу. Так и общаемся, зато без ругани.
Все, пока!».
Вспыхнул свет, и зал затрясся от оглушительных аплодисментов. Труппа вышла на сцену, зрители свистели, кричали «браво» и неистово лупили ладонями. Было в этом радостном неистовстве что-то неестественное, показное, как и во всем спектакле. Мирон состроил брезгливую гримасу и отвернулся, смотря на выход. Сейчас его больше интересовали молодые девушки-контролерши, хихикавшие у дверей. Он встал для приличия и немного похлопал.
– Тебе что, совсем не понравилось? – ткнула его в бок Мирослава, очень недовольная его поведением.
Он ничего не ответил, не хотел обижать сестру. Она постоянно его вытаскивала то в театр, то на выставку, в лучшем случае в музей. Она, неизвестно когда и зачем вбившая себе в голову параноидальную идею, решила сделать из него знатока искусства. Не мог же он открыто ей сказать, что со школы ненавидит Чехова или кого тут играли.
Получив в гардеробе ее пальто и куртку, Мирон с тоской посмотрел на буфет. Вот зря она не дала ему выпить в антракте, трезвым смотреть это было невозможно. Особенно его раздражали крики актрис, как они заламывали руки, падали в карикатурные обмороки.
– Тебе совсем ничего не понравилось? Ну, скажи правду!
– Как гроб спустили на тросах. Было смешно, – ответил он.
Перед выходом их остановила невысокая худая девушка в длинном синем платье, рукава были из голубых кружев, высокий жесткий воротник с вышивкой серебряными нитями. Ни дать, ни взять девушка из позапрошлого столетия, портил образ цвет волос, девушка была с зелеными и розовыми прядями, чередовавшими друг друга. Волосы небрежно лежали на груди, чуть не доходя до низа живота, и имели вид слегка неряшливый, узкое лицо с тонким длинным носом и сжатые в усмешке губы. Или не в усмешке, вид у нее был вполне приветливый, если отбросить мысль, что она напоминала вечно недоедающую ворону.
– Правда, ерунда, а не театр? – игриво спросила она Мирона, Мирослава аж вспыхнула от возмущения.
– Точно, – ответил Мирон. – Неестественно, так в жизни не бывает.
– А вы знаете, как бывает в жизни? – хитро спросила девушка.
– Конечно, это же все знают.
– Ты, наверное, смелый, да? – она резко перешла на ты, и Мирону это очень понравилось. – Хочешь сам сыграть?
– Не-а, у меня память плохая. Да и не нравится это мне.
– А ничего учить не надо. И играть не надо. Знаешь, что такое перформанс?
– Это когда мошонку к мостовой прибивают?
– И это тоже, но необязательно. Ну, не боишься?
– Мирон, пошли, – потянула его сестра к выходу.
– Подожди. А что надо делать?
– Ничего, важно не то, что будет происходить, а то, как ты на это будешь реагировать, – сказала девушка и протянула ему какой-то договор. – Если не боишься, подписывай.
– А ты тоже будешь там играть?
– Да.
Он подписал договор, прочитал быстро, и ничего такого не увидел. Потом девушка дала ему анкету, а сестра все ворчала. Ему было интересно, тем более, за это обещали заплатить.
Прошла неделя, и он обо всем забыл. Работа-фитнес-работа-бар-подкаты-облом-работа-пьянки на работе-облом-фитнес опять куда-то тащиться с сестрой. На третьей неделе ему стало казаться, что все ему приснилось. Медленно плыла середина ноября, и каждый день лил колючий дождь.
В один вечер он задержался на работе и вышел поздно, махнув с начальником пару стаканов солодового скипидара. Технопарк опустел, осталась лишь скучающая охрана у входа. Лил дождь, а зонт он забыл дома. До метро идти долго.
– Молодой человек, не подскажете, где здесь метро? – подошел высокий пожилой мужчина в черном пальто и с огромным зонтом.
– Я могу показать.
– Вставайте под зонт, – мужчина дал Мирону ручку зонта, а его взял под локоть.
Мирон удивился, но вида не подал. Неужели он будет бояться пожилого человека?
– Слушай песню ветра в ржавых проводах, читай книгу жизни в рваных лепестках. Мысль, рожденная чудовищем, вырвется из недр зла, в миг заполыхает улица, полная дерьма козла! – нараспев начал декламировать мужчина, так сильно сжимая локоть, что Мирон вскрикнул от боли. – Волга, Волга-матушка, утопи меня, Енисей, мой батюшка, схорони меня. Не в пугливые метели, не в кровавый стыд, залепи мне рот похмельем, да замажь мой стыд!
Мирон хотел сбежать, но его держали крепко. По дороге на них удивленно смотрели прохожие, а мужчина кричал все громче и громче, перекрикивая дождь и машины. Мирону показалось, что их кто-то снимает на камеру, а у самого метро ему в лицо направила камеру некрасивая девушка, злобно усмехнувшись. И он вырвался, забежал в вестибюль и, перепрыгивая турникет, влетел в поезд. Двери захлопнулись, состав пошел.
Вагон, как вагон, люди, как люди. И он успокоился. Сердце бешено колотилось, очень хотелось пить. На следующей станции вошла группа молодежи, одна из девушек демонстративно, глядя ему прямо в глаза, пила колу, захлебываясь от жадности и проливая на себя. Парни и другие девушки что-то усиленно жевали, смотря каждый в свою сторону. Все они были мокрые от дождя, и у каждого из кармана торчал зонт, готовый вот-вот вывалиться.
Проехав несколько остановок, Мирон решил выйти, но ему не дали. Путь преградили парни, что-то обсуждая и споря. Завязалась небольшая драка, которая быстро стихла.
В какой-то момент Мирон понял, что в вагоне кроме него и этих ребят никого нет. На станции вошла огромная баба в грязном драном белом пуховике, весила она уж точно не меньше полутора центнера. В руках у нее был огромный зонт, сухой, а она сама была вся в дождевых каплях.
– Смрад исходит из утробы, вихрей подлых борозда. Подскажи, поди, попробуй, кто поймет твоя стезя! – орала она, стоя напротив Мирона. Баба вдруг дала ему такую крутую оплеуху, что Мирон едва удержался на ногах. В этот момент все раскрыли зонты и обступили его, а баба продолжила. – Мир рассечен на кусочки, злость уходит пеной ввысь. Зажимай свои носочки, обосрался, но держись! Уходя, обмойте тело, бросьте мясо воронью. Не губите душу делом, а коптите на огню.
Двери открылись, и Мирон вылетел из вагона. Первая мысль была бежать, и он побежал. Увидев полицейских, он бросился к ним, но, поняв, какой бред будет нести, остановился. Девушка-полицейский придирчиво рассматривала его документы, о чем-то думала, кривя красивый рот. Мирон оглядывался, но никого на станции не было, только запоздалые пассажиры, как он, уставшие и бредущие, как зомби, домой.
Утром, когда он ехал на работу, с ним постоянно кто-то здоровался. Это были совершенно разные люди, одетые и хорошо, и не очень. Были даже бомжи, специально вставшие со скамеек, чтобы подойти и поздороваться с ним, но главное – у всех были раскрыты зонты, хотя с неба не падало ни капли. В фойе технопарка было оживленно, но, когда он прошел турникет, все замолкли и стали на него смотреть. Раздались щелчки, и все раскрыли зонты, открыли рты, но ни звука не вырвалось. Мирон искал глазами охранников, и они стояли вместе со всеми, держа зонты с открытым ртом.
В этот день Мирон хотел уйти пораньше, но, завидев на улице группу людей с зонтами, возвращался в офис. Шел дождь, и все были с зонтами, но он уже не видел дождя, а только зонты и людей. В каждом он видел тех сумасшедших.
Поздно, ближе к полуночи, он вышел на улицу. Капал противный мелкий дождь. Мирон пошел в другую сторону от метро, решил выйти на трассу и вызвать такси. Улица была пустынна, старое шоссе, на котором когда-то гордо стояли «почтовые ящики», превратилась в аренду, производством здесь уже не пахло лет тридцать. Идя по этой унылой улице, он радовался, что никого не встретил, да и кто будет гулять по промзоне в полночь?
– Скажите, а вы не знаете, куда подевалась совесть у людей? – спросила его девочка лет десяти и раскрыла огромный зонт. Подул ветер, и чуть не сдул ее вместе с этим полосатым зонтом.
Мирон прибавил шаг, но девочка не отставала.
– А когда будет счастье, но не такое, как сейчас, а чтобы всем было хорошо и спокойно? – донимала она его звонким голосом, то обгоняя, то шлепая позади резиновыми сапогами. – А когда дети станут людьми, или дети всего лишь игрушки в руках взрослых? А когда начнется такая война, что убьет всех солдат на планете, и больше не будет никогда-никогда войны?
Из переулка вышли десять мальчиков и столько же девочек с огромными зонтами, девочки в красных платьях, надетых поверх курток и джинсов, а мальчишки были в бомберах, юбках и колготках, и все дети были в чудовищных резиновых сапогах желтого цвета. И, взявшись за руки, дети все запели:
«Миру-мир, войне пиписька!
Жиру-жир, вождю властишка.
Смерти смерть, солдату пулю,
[justify]Мраку мрак, а