– Не смей трогать знамя! Убью, убью, предателей! – орал на них Юра, норовя ударить первого, кто посмеет встать.
Когда его скрутили, он бился и кусался, кричал и молил, требовал, чтобы обо всем сообщили в партком молодобойцов. Но его заперли в кладовке, связали, а чтобы не кричал, заткнули рот его же галстуком и залепили скотчем. Таким его и забрали домой. Дома его сильно ругали, только дед не ругал. Когда все успокоились или устали орать, он взял внука и увел на улицу. Они просто гуляли по парку, возле прудов, а дед рассказывал, как он в детстве любил бродить один по городу, находить новые места, свои места, о которых бы никто, кроме него не знал.
Юра стал больше времени проводить с дедом. Вместе они делали уроки, запираясь в их двушке, не пуская никого. Дед тогда открывал окно, чего бы не допустила ни мама, ни, тем более, бабушка. В хорошо проветренной комнате упражнения по алгебре и фундамент физики раскрывались гораздо яснее, пропала болезненная тяга сделать больше, сделать быстрее других. Юра понял, как получать от знаний удовольствие. В школе за ним присматривал политрук, объяснявший, доверительно улыбаясь бесцветными равнодушными глазами, что его боль за знамя, за веру и правду оправданна и похвальна, но он был неправ, когда избил отличников учебы, ребят, которые были гордостью школы, победители олимпиад, стоит ли говорить, что они уже обеспечили себе золотые медали.
Юра молча слушал и, как научил дед, ничего не отвечал, только кивал в ответ. А ответы рождались в голове мальчика, ответы на его вопросы: «Почему он неправ?» и «Что значит вся эта вера и любовь?».
Родителям не нравилось, что дед так сильно стал влиять на мальчика, но что они могли поделать, квартира была деда, а жить он, судя по всему, собирался еще долго. Мама, его дочь, кричала, умоляла не портить карьеру ребенку, ведь он испортит себе рейтинг и тогда будет выброшен из города, отправлен в самые дальние края. Юра слушал эти упреки и спрашивал, почему она так плохо говорит о нашей стране? Их в школе учат, что все равны, и каждый край, даже самый удаленный поселок также важен, как и столица, в которой они живут. За что и получал от отца затрещину, а часто, когда не отставал, цитировал наизусть страницы из Устава молодобойцов, отец брал ремень и стегал его через шорты до кроваво-красных рубцов, а мама, его милая мама, такая добрая и ласковая в детстве, приговаривала, что надо было его раньше бить, а то ума не набрался совсем.
Юра убегал из дома. Ненадолго, до поздней ночи, прячась в тайных уголках бескрайнего парка-заказника, носившего гордое звание «Воссоздателя родной природы». Дед уходил на поиски ближе к ночи. Он знал его потайные уголки, Юра сам ему рассказал. И, вооружившись термосом с чаем и бутербродами, дед уходил в «экспедиции». К утру они возвращались, перепуганные родители и бабушка неделю не трогали ребенка, но, успокоившись, все начиналось заново.
Пришел Великий праздник объединенной победы – «Победы сквозь поколения героев!». Этот праздник отмечали две недели подряд массовыми митингами, гуляниями и концертами. Уже было достаточно тепло, чтобы гулять по ночам, и каждый праздник приносил сотни и тысячи залетов у восторженных молодобоек, которых подпаивали политруки и партийные работники на неофициальной части митингов. Забеременеть в эти дни считалось честью, а кто был отец – неважно, сама Родина оплодотворяла юную девицу правильным и чистым семенем, от которого рождались больные дети и было много выкидышей. Этого политинфо не опубликовывала, были лишь крепкие младенцы и счастливые молодые матери, полные любви и дающие пламенные обещания.
– Ты понесешь знамя нашей школы, – сказал политрук, крепко сжав плечо Юры. – Ты этого достоин. Я не забыл, как ты защищал честь нашего знамени! Ты помнишь, что я всегда на твоей стороне.
Юра молчаливо кивнул, как и подобало настоящему молодобойцу. Слова для слабых, а настоящий, сильный молодобоец все делает без лишних слов. Это было очень неожиданно, мама и бабушка сошли с ума, выстирывая и выглаживая его брюки и рубашку, даже самая маленькая точка на белоснежной рубашке уже позор, а неидеальные стрелки на черных брюках достойны порицания и взыскания – это знал даже первоклассник. Отец сам выгладил и завязал галстук сыну, утром он его просто наденет на шею, завязанный, как положено, на шестисложный узел.
После ужина Юра подошел к деду и что-то шепнул ему на ухо. Дед нахмурился, а потом улыбнулся.
– Куда вы? – строго спросила мать.
– Погуляем немного. Парню надо голову проветрить перед завтрашним днем, – ответил дед. Отец часто закивал, соглашаясь.
– Только недолго, а то выстудишь мальчика! – приказала бабушка, дед только махнул на нее рукой.
Они пришли в гараж, где раньше стояла старая дедовская машина. Ее больше не было, пришлось сдать на металлолом, а на новую денег не было. Гараж оставили ветерану труда, здесь дед хранил все, что не разрешали хранить в его квартире. Бутылку с растворителем, баночку с машинным маслом и алюминиевый порошок они нашли сразу, у деда все было в идеальном порядке. Юра с грустью смотрел на ровные полки с аккуратно разложенным инструментом, как он любил раньше играть здесь, мастерить вместе с дедом скворечники. Юра сделал сам две табуретки, отшлифовал и пролачил, но мама увезла их на дачу, не смотрелись в интерьере.
Они вместе пошли в школу. Система охраны пропустила и деда, хотя у него и не было пропуска. Робот считал пропуск Юры, проверил метку браслета деда, определив их родство. В школе никого не было, свет зажигался и гас по ходу движения. Юра открыл красный уголок, и они вошли. Раньше у мальчика дрожали руки, когда он прикасался к ткани знамени, он гладил его, будто бы оно было живым. Рука без дрожи коснулась ткани, выдернула знамя из пыльного угла. Мальчик все делал сам, дед только подсказывал, не вмешиваясь, Юра хотел все сделать сам. Когда он закончил, что-то внутри него распрямилось, стало легче дышать, и Юра радостно улыбнулся деду.
Руки крепко сжимают древко, глаза смотрят прямо, шея ровная, спина как каменный столб, а ноги шагают так, что земля крутится быстрее. Первая, школьная, юная, молодая и сильная демонстрация – демонстрация будущего. Молодые и красивые, с горящими глазами, а те, кто постарше, опьяненные стопкой коньяка «Дружба», привилегия старшеклассников. От девочек пахнет весной, стиральным порошком и любовью, а от парней, будущих солдат и рабочих, пахнет смелостью, силой и стиральным порошком.
Юра идет впереди, как и другие знаменосцы, все школы столицы идут ровным надежным строем к величественной трибуне. И каждому знаменосцу будет дана одна минута, чтоб всем объявить номер своей школы, поздравить с праздником.
Скоро очередь Юры, и только сейчас началась дрожь в руках. Он улыбнулся шире, глаза сощурились в хитрой усмешке, но этого никто не мог увидеть, все смотрели на сцену, где высокий накаченный мальчик тонким голосом приветствовал всех. И вот очередь Юры. Он взошел на трибуну, подошел к одному из микрофонов.
– МУДОТ СОШ № 169875! – громко, как и положено, прокричал Юра и замолк. Все ждали, когда он скажет их приветствие: «Наша СОШ лучшая – нас не убьешь!». Но Юра молчал. Зашевелились партработники позади, Юра услышал, как к нему уже идет женщина в темно-синем костюме с партийным значком на высокой груди. И Юра достал из кармана зажигалку, такие уже не продавались. Щелкнул раз, другой, третий, и маленькое пламя вспыхнуло, старый кремень дал искру, и старый газ зашипел. Юра не стал ждать, дед предупреждал, что газа очень мало, и поджег знамя. Ткань вспыхнула так ярко, а потом повалил густой черный дым, перемешанный с языками голодного пламени. – Никто из вас не достоин этого знамени! Вы все лжецы и предатели!
Юра отбросил горящее знамя и ловко спрыгнул с высокого помоста. Толпа перед ним расступилась, будто бы он был выпачкан в грязи или был заразен. Его догнала девочка в черной юбке и белой сорочке со значком их школы. Ее зеленые глаза блестели, а тугие черные косы топорщились от восторга. Они взялись за руки и шли сквозь строй неподвижных лиц. Теперь Юра скажет ей, признается и, может, поцелует. Они ушли с площади, и никто так и не посмел их остановить. Никто не знал, что надо делать.
— Надо бы Евгению Николаевну почаще в отпуск отправлять, — Тимур Каримович отправил в рот полную ложку меда и блаженно зажмурился. Сделал это он стремительно, как и двигался по отделению, словно молния. Невысокий и поджарый, взведенная пружина, как называла его жена, умевшая дома отпустить напряжение. Правда после этого Тимур Каримович превращался в среднестатистического лентяя, больше всего в квартире любившего диван и телевизор.
— Это почему это? — недовольно спросила Оксана Владимировна, законная супруга и «свет очей» Тимура Каримовича. Они были одинакового роста, она выглядела даже полнее, хотя толстой не была. Белокожая, неспособная ни к какому загару, кроме паленой кожи, с толстой косой пшеничного цвета, она резко контрастировала с мужем, казавшимся на ее фоне эфиопом в третьем поколении кровосмешения в России по бабушкиной линии.
— В следующий раз надо на Байкал, а то нормальной рыбы давно не ели, — ничуть не смутившись, продолжил Тимур Каримович, отправив очередную ложку меда в рот.
— Я не против, но денег нет, — улыбнулась Евгения Николаевна. После отпуска она изменилась, стала мягче на вид, а в глазах появился всепрощающий огонек. Марина Игоревна сразу заявила, что ее молитвы не прошли даром.
— Ну-ну, а работать кто будет? Ольга Васильевна одна все отделение не вытянет, а Максима Сергеевича возгонят в директорский корпус, — сердилась Оксана Владимировна. На два года старше мужа, она выглядела гораздо младше, пока не поймаешь внимательный и строгий взгляд, выдававший пятьдесят плюс. У них росли две дочки, самостоятельные и дерзкие, бесконечное противостояние мать-дочь.
[justify]— Смотри, за тобой придет «эта белая с косой», — хмыкнула Ольга Васильевна, также без стеснения поедая алтайский