— Интересно-интересно, — он повертел книгу в руках и посмотрел на подоконник. — Пойдем после ужина фейерверки пускать?
— Ага! А я помню, как дедушка мне их дарил каждый Новый год, как мы все вместе их запускали, — Оля погрустнела. — Мне его не хватает, я скучаю.
— Мы все скучаем, особенно твоя мама. Она этого никогда не скажет, но она очень сильно переживает до сих пор.
— Я знаю, я же то же чему-то у тебя научилась. Открой, ну открой же! Дай я открою! — она нетерпеливо забрала у него книгу и аккуратно разрезала упаковку. — «Ночь нежна», Скотт Фицджеральд. Я не знаю этой книги.
— Зато я знаю, — он грустно улыбнулся. — Твоя бабушка никогда и ничего просто так не дарит, всегда с подтекстом.
— Пап, а тут записка какая-то. Нет, рецепт, — Оля протянула ему постаревший от ненужности листок из блокнота, на котором ровным почерком было написано назначение, кратко расписана схема приема.
— Это мое назначение для мамы. Смотри, бабушка написала нам послание на обратной стороне.
— Я, я прочитаю! — Оля выхватила у него листок, он этого ожидал и специально ослабил пальцы. — Так, читаю: «Нет ничего хуже ожидания и тяжелее долгожданной встречи». Пап, и что это значит?
— Это значит, что надо ждать. Мария Васильевна знает гораздо больше, но не скажет. В любом случае, она держит связь с мамой, и это хорошо. Если нужна будет наша помощь, то Мария Васильевна сообщит.
— Ты уверен? Может она опять ребусы пришлет, — с сомнением сказала Оля.
— Нет, когда надо действовать, она всегда говорит четко и прямо. Мы это уже проходили много раз.
— А почему она рецепт твой прислала?
— Надеюсь, что я ее правильно понял, и мама начала курс лечения. Меня беспокоит то, что препарат уже просроченный, хотя всего-то на два года.
— Ничего себе, на два года!
— Да, не удивляйся. Лекарства имеют гораздо более длительный срок годности, чем указан на упаковке. Люди забывчивы и могут принимать лекарства на краю срока годности или позже. Все это закладывается, но во всем нужна мера.
— Ясно. Чай заварить?
— Давай, а то у меня голова болит.
— Ты так и не сказал, как дела у Риты.
— Так ты и не дала сказать. Дела хорошо, лечение движется в нужном направлении. Больше сказать не могу.
— А о чем ты разговаривал с ее соседями?
— О ней. Какая она была, как жила, с кем общалась. Она дружит с семьей этажом выше. Молодая пара, у них дочка трех лет, как услышала о Рите, стала сразу маму допрашивать, когда Рита придет. Оказывается, Рита, когда была дома, часто сидела у них с ребенком, пока мама по магазинам ходила или просто голову проветривала. Они с Юлей, так зовут девочку, лучшие подруги. Это сказала ее мама Марина.
— И больше ты мне ничего не расскажешь, да?
— А что тебя интересует?
— С кем она встречалась? У нее же был парень?
— Скорее любовник. Марина видела его несколько раз. Описала одним словом —Тарзан. Короче, красавчик, но холодный.
— Хм, мне такие не нравятся. Типа этого? — Оля быстро нашла фотографии стриптизеров. Накаченные ребята с длинными волосами и брутальным взглядом, но в блестящих плавках.
— Ого, кто тебя интересует, — хмыкнул он.
— Папа, я же уже не девочка. Конечно же, меня интересует секс, но он не в приоритете. Так похож?
— Наверное. Словесный портрет совпадает. У Риты были зависимые отношения, помнишь, я тебе рассказывал, что это?
— Помню. У нас в классе есть девчонки с такими отношениями. Противно на них смотреть.
— Ты слишком сурова и категорична. Смотри сама не попади в такой капкан.
По-моему, мясо уже погрелось.
— Да, сейчас все будет, — Оля вытащила из духовки дымящееся мясо с картошкой и положила ему в большую тарелку, украсив стеблями укропа и кинзы. – Пап, я тут Рите подарок купила, сможешь ей передать?
— А почему сама не хочешь? Она тебя пустила к себе, уверен, она будет рада.
— Ну, я думала, что нельзя, — замялась Оля, слегка покраснев.
— Можно и даже нужно. Что за подарок, а то может такое нельзя дарить.
— Раскраски для взрослых, — Оля убежала к себе и принесла стопку раскрасок и коробку с восковыми карандашами. — Вот, карандаши мягкие. Я помню, что ты говорил. Я решила краски не покупать, с карандашами удобнее.
— Это можно. Завтра я поеду с утра, приезжай к полудню. Я Риту предупрежу, уверен, она будет рада.
— Хорошо, но если что, ты мне позвони или напиши.
— Не учи ученого, мала еще, отца учить, — буркнул он, спрятав улыбающееся лицо в тарелке.
— Вас, взрослых, надо учить, а то часто глупее ребенка, — назидательно сказала Оля. Она хотела еще добавить что-нибудь не менее патетичное, но мысли спутались. Она разлила чай и села напротив, захрустев печеньем. — Давай ешь, и пойдем фейерверки пускать.
— Хорошо, но дай мне минут сорок в себя прийти.
— А спать ты, когда будешь?
— На работе посплю.
— Ну-ну, рассказывай, — фыркнула Оля и добавила, побулькав в кружку с чаем с молоком, — трудоголик.
Оля и Рита сидели в столовой и увлеченно раскрашивали, весело переглядываясь и меняясь карандашами. Они договорились раскрасить друг для друга по открытке, но не показывать, пока не будет готово. Оле никогда еще не было так легко найти общий язык с другим человеком. Они почти не разговаривали, перешептываясь о чем-то. Рита почти не смотрела на камеры и реже вздрагивала от шагов или внезапных звуков.
— Так, девочки, обед будет позже. К нам Марина Игоревна спешит с угощением. Дождемся ее, хорошо? — спросила медсестра Катя, высокая и сильная девушка. Очень красивая, как показалось Оле, хотя и не уступала мужчинам в силе.
— Я могу уснуть, — вздохнула Рита, режим приема лекарств с нее никто не снимал, и препараты уже начинали действовать.
— Марина Игоревна принесет торт в честь Рождества. Она каждый год так делает. Надо подождать, — со строгой улыбкой сказала Катя.
— Я постараюсь.
Через полчаса в отделение ворвалась Марина Игоревна. Она моментально всех организовала, Катя и Инга раскладывали мясной пирог и салаты по тарелкам, а Марина Игоревна резала торт и отнесла каждому больному, находя для каждого свое пожелание. Больные держали тарелку с тортом и счастливо улыбались. Медсестра Инга посмеивалась без злобы, что они вряд ли понимали, что пожелала Марина Игоревна, терапевтический эффект был неоспорим. Больные на несколько дней забывали про свои фобии и галлюцинации, ненадолго вырываясь в реальный мир с восторженными детскими глазами. И хорошо, что отделение было почти пустым, плохой человек мог навсегда уничтожить открывшуюся ненадолго душу ребенка, наивную и чистую.
— А это тебе, моя милая. Я за тебя помолилась, и все у тебя будет хорошо. Ты правильно идешь, держись за лучик света в твоих руках, чтобы не случилось, не выпускай его из рук, и тогда выберешься, — Марина Игоревна крепко обняла Риту и поцеловала, как дочь.
Рита заплакала, сильно, с надрывом. Марину Игоревну это не смутило. Она гладила ее по голове и что-то шептала. Оля побледнела от волнения, не в силах разобрать ни слова. Она держалась, чтобы самой не разреветься, почти осязаемо видя, как из Риты выходит часть ее боли, как она освобождается от нее, становясь в это мгновение настолько уязвимой, что любое неосторожное слово, любой злой или презрительный взгляд могут уничтожить ее, загнать далеко во тьму, навсегда.
— Ну-ну, Оленька, не переживай так. У твоей подруги все будет хорошо. Она в хороших руках, твой папа поможет. Ешьте торт, а я вам чай принесу, — Марина Игоревна внимательно посмотрела Оле в глаза и прошептала ей на ухо. — Найдешь ты свою любовь, уже скоро. А то, что было, уже и в пепел обратилось. Верно же?
— Да, — прошептала Оля, действительно не ощущая в груди давящего чувства обиды, перемешанной с преданной любовью.
Слезы быстро высохли. Глядя на Олю и Риту, сразу и не угадаешь, что Рита в два раза старше. Она помолодела, принимая открытость юности от Оли, они были чем-то похожи, но не внешне, а умением разговаривать, не произнося ни слова. Максим Сергеевич сидел за соседним столом вместе с медсестрами, Марина Игоревна суетилась, докладывая всем рождественское угощение. Он старался не смотреть на Олю и Риту, не вторгаться в их тайный разговор, совершенно не тревожась, что его дочь подружилась с больной. Оля не знает, насколько тяжелое у Риты состояние, и не должна узнать. А рядом с Олей Рита тоже забывала об этом. И ему стало очень тяжело и горько на сердце. Мысли о Рите, открытой и честной, заковавшей себя в раковину обеспеченного равнодушия к себе, подавленную и уничтоженную еще в детстве матерью. Во многом ее проблемы росли из детства, как это часто и бывает, поэтому она и не смогла построить свой дом, где ее любят, а не используют. Он смотрел на них краем глаза и думал, сколько же еще ходит вот таких же, как Рита, прячущихся за фасадом самостоятельности, уничтожавших себя в угоду безжалостному нарративу общества, покалеченные и калечащие себя сами в попытках замещения, компенсации пустоты, вместо жизни.
[justify]— Максим Сергеевич, не грустите. Нас не застукают, — весело сказала Инга, высокая и худая девушка с иссиня-черными волосами, затянутыми в тугие косички. Не смотря на свою худобу и видимую хрупкость, она была самой сильной