Солнцу тьмы, а ветру душно,
Воздух свеж, готова туша,
Жарко жить, легко гниется,
В морду бить, а то дерется!»
Пели они это громко, на разные голоса, раскладывая, как в хоре на тона и полутона. Текст повторялся непрерывно, кто-то доканчивал, а другие начинали заново, и, в конце концов, слова перепутались, а хор выводил затейливый непрерывный гул. И впереди шла первая девочка в светящемся белоснежном лыжном костюме с огромным полосатым зонтом и, пытаясь их перекричать, долбила его своими вопросами. И он побежал, что было сил. Много раз падал, поскальзывался и плюхался в лужи. Один раз разбил нос о столб с потухшим фонарем, оглянулся, увидев, что за ним бегут в тени крепкие парни, держа что-то громоздкое на плечах.
– Пошли со мной! – приказала красивая девушка в ярко-красном коротком платье.
– Куда? – опешил Мирон, разглядывая ее ноги и выпирающую грудь. Почему он боялся смотреть ей в лицо, и получил звонкую пощечину. Потом еще одну, потом еще и еще, пока лицо не перестало гореть, а стало похожим на восковую маску, недвижную и онемевшую. Мирон не смел ей сопротивляться, получая удар за ударом, смотря на забрызганные грязью колени и нежно-розовые туфли.
– Пошли, мне надо выпить. А пить одна я не буду, – девушка потащила его в какой-то подъезд.
Они очутились в банкетном зале, где за столиками сидело много людей. Они были хорошо одеты, играла легкая музыка, но вот откуда-то откровенно воняло тухлой рыбой и помойкой. И никто не обращал на это внимания, дамы пили шампанское с клубникой, а мужчины потягивали виски.
Пропали куртка и сумка, не то забрал гардеробщик, не то официант. Мирон сидел за столом напротив девушки. Она была очень красивая, даже чересчур, розовые губки манили, а синие глаза прятались за золотистой челкой. Небрежно откинув длинные волосы назад, она махнула официанту. Подошел высокий черт, и это был именно черт в блестящих лосинах, на высоких каблуках, напоминавших копыта, с хвостом и рогами. Черт принес поднос, на котором в ряд стояли шоты с водкой.
– По три, – скомандовала девушка и черт придвинул к каждому по три шота.
Все смотрели на Мирона, девушка, сделав акробатический жест рукой, залпом выпила все три шота с локтя. Мирон по очереди залпом выпил водку. Теплая и мерзкая, очень дешевая, но сейчас это было то, что надо.
– Еще раз, – скомандовала девушка.
Они выпили. Потом еще раз, и еще раз, еще, еще, пока зал не поплыл.
– Говно! Говно! Го-о-о-овно! – запели дамы за столиками.
– Радость моя! О радость моя! – запели мужчины, перекрикивая дам.
Пение мужчин и женщин сталкивалось, рассыпалось на брызги, плевки, женщины вставали и давали мужчинам пощечины, через минуту вставали мужчины и пинали женщин так, что те падали вместе со стулом на пол. И Мирон поплыл. Как и его собутыльница. Черт принес еще, они выпили, и девушка упала на четвереньки и все выблевала на пол.
Очнулся он в туалете. Вода хлестала в раковине, он был весь мокрый, в голове гудело и шумело так, что трудно было думать. Он не видел себя в зеркале, все зеркала были измазаны какой-то пахнущей ванилью коричневой замазкой. Туалет был на вид загажен, но пахло здесь как в кондитерском магазине. Прямо из зеркала на него смотрела широкоугольная камера, но Мирон ее не видел.
Вернувшись в зал, он увидел, что все также сидят за столиками, что-то пьют, но все были голые, как и официанты. За столиком сидела все та же девушка, она умылась, пьяная, еле держалась на стуле. Как бы ни была она красива, как бы ни подрагивали ее красивые груди, Мирону она показалась отвратительной. Золотые волосы грязной паклей липли к телу, она постоянно рыгала и ржала. Он сел, на столе стояли те же шоты, до краев наполненные водкой. И без уговоров они продолжили пить. Что-то вертелось в голове Мирона, он тщетно пытался что-то вспомнить, но мозг отошел в сторону и злорадно ухмылялся.
Кровать, чистое белье. Голова болит так, что ломит даже пятки. Он приподнялся и со стоном упал обратно. Холодно и тяжело. Он поискал одеяло, глаза почти не открываются. Одеяла не было, и сам он лежит голый. Рука нащупала что-то очень холодное и большое рядом с ним. Мирон упал с кровати, увидев замороженную освежеванную тушу свиньи, и с ней он спал всю ночь! А что сейчас, утро или день? Ему же надо на работу! Или нет, вчера была пятница.
Нашарив рукой ведро, заботливо оставленное кем-то, он застыл над ним. Ждать пришлось недолго. В голове немного прояснилось, он нашел на полу пододеяльник и замотался в него. Оглядевшись, он пришел в ужас. Это был тот же зал, но не было ни столов, ни стульев, чернела барная стойка, а по периметру стояли прожектора и камеры. Прожекторы вспыхнули, и он ослеп. Тут же раздался гром аплодисментов, и в световой периметр стали выходить люди. Он не узнавал никого, дрожа, желая спрятаться, а они хлопали, поздравляли его. Из толпы вышла девушка с зелеными и розовыми волосами. Он не смог понять, во что она была одета, как и остальные, голова болела так, что он почти ничего не соображал. Одно он знал точно – голый был только он. Она его поздравляла, что-то еще говорила, но вот что?
Опять кровать, чистое белье и голоса людей. Он в больнице, голова уже не болит, а в руке торчит катетер, из капельницы течет живительная влага.
— А круто получилось, так естественно все отыграл, – рядом на стуле сидела сестра и смотрела в наушниках что-то на планшете.
– Что играл? – шепотом спросил он.
– Слушай, а тебе же давали сценарий почитать? Давали же, да?
Музыка гремела в лифтовом холле. Максим Сергеевич слышал ее еще в лифте, поднимаясь на свой одиннадцатый этаж. Маленькая Оля, научившись чуть-чуть складывать в пять лет, смотрела на номер этажа и заявляла, что они живут на втором этаже, палочки же две.
Выйдя из лифта, он понял, что гремит их квартира. Оля редко врубала музыку на полную, как правило, после ссоры с мамой или когда сильно волновалась. По характерным басам и мелодии, он узнал любимую группу Альбины. Раскачивала подъезд песня «The Outsider» в «черном ремиксе», как назвала его Оля. У Максима Сергеевича и Альбины были совершенно разные музыкальные вкусы, но никто не мешал друг другу, и тем более не лез со своим мнением.
Оля сидела на полу, прислонившись к дверцам и чуть сгорбившись, и листала книгу, подпевая. Голос ее не был слышен в громе A Perfect circle, она не любила петь на людях, боясь осуждения или насмешек. Также было и с танцами, Оля танцевала для себя, ходя только на персональные тренировки, и чтобы никто не видел. В этом она была точной копией Максима Сергеевича, Альбина ничего не стеснялась, так могло показаться, но на самом деле она стеснялась сильнее них, выходя вперед, не желая получить и малую толику подозрений.
Песня сменилась другой, еще более тоскливой. Видимо, настроение у Оли было плохое. Он мыл руки и слушал шепот девушки под тяжелый риф о коже и скорби, о каких-то страданиях, он плохо разбирал текст на слух.
— А, папа пришел! — Оля, наконец, заметила его и вскочила, крепко обняв. — Алиса, стоп!
Колонка каким-то чудом услышала ее голос, и подъезд вздохнул с облегчением. — Я как-то забыла про время.
— Я вижу, что забыла, — усмехнулся он. В подтверждение его слов задрожали батареи от частых ударов снизу и сверху.
— А ты чего так поздно?
— Заезжал к соседям Риты, моей пациентки.
— Пап, я помню, кто такая Рита. Как у нее дела? — Оля нетерпеливо топталась на месте. — Я тебе сейчас мясо погрею.
— Ты мясо готовила? — удивился он.
— Да нет, бабушка заходила поздравить. Я сама хотела к ней зайти, но у нее какой-то ремонт. Короче сказала, что к ней пока нельзя.
— Узнаю твою бабушку. Это она подарила? — он с интересом разглядывал нежно-бирюзовый домашний костюм с тисненными цветами, красивая и изящная вещь, Альбина любила такие, приучив и дочь не ходить дома в обносках, как привык Максим Сергеевич.
— Нет, мама. Бабушка с ней виделась, она просила передать. Она мне еще книги подарила, вот, — Оля подняла с пола книги, разложила на столе.
— Так-так, интересно. «Муравей в стеклянной банке», «Чечня рядом», «Беслан». Эх, почему тебе это интересно?
— Да потому, что нам в школе все врут. Я с мамой говорила об этом, она обещала купить мне эти книги. Не обманула, — Оля заулыбалась, щелкнул таймер духовки, зажглась лампочка. Она села на корточки и долго смотрела на тарелку с бараниной и картошкой. — Я начала читать дневник и врубила музыку, чтобы не реветь. Только не говори, что ты меня не понимаешь! Я же сама читала твои подшивки «Коммерсанта» и «Новой газеты» — это ты меня такой воспитал.
— Не думаю, ты сама такая родилась. Раньше это называлось обостренным чувством справедливости.
— Папа, справедливости нет и никогда не было, — серьезным тоном сказала Оля, посмотрев ему прямо в глаза. Она улыбнулась. — Классный костюмчик, правда?
— Да, тебе очень идет. Мама всегда подбирает хорошие вещи.
— Я тоже! Разве я тебе плохой свитер подарила на Новый год?
— Отличный свитер. Видишь, я его ношу и не снимаю. Мне очень нравится. Если бы не вы, то я бы так и ходил в старой одежде.
[justify]— О, да! Я помню, как мы с мамой чистили твой шкаф! Ой, совсем забыла, бабушка и для тебя подарок принесла. Я ей наш передала, она обрадовалась, у нее как раз кофе кончился, — Оля подбежала к подоконнику и, порывшись в хлопушках, лентах и фейерверках, вытащила книгу, обернутую в серебряную бумагу. На упаковке ровным крупным почерком, в котором сразу же угадывалась рука тещи, было написано: «Максиму