отработанному маршруту.
Борис в номере отеля "Паллас". По телевизору ни слова об утренних событиях на Банковой. Вероятно, никак не могут решиться передать эти новости, думает Борис, страусиная позиция - зарыть башку в песок и выставить жопу на всеобщее обозрение. Он включает интернет - гробовая тишина.
Ладно, пока доеду, информация просочится, в век гипертехнологий скрыть подобные новости просто нереально. К Трачуку, естественно, он едет без предварительного звонка.
Трачук с подавленным лицом сидит под портретом Бандеры. По телевизору передают кадры расстрела демонстрантов.
- Это вы?.. - мямлит Трачук.
- Да какая разница, кто, - спокойно произносит Борис и неожиданно командует:
- Олександр! Не хуй тут штаны протирать. Руки в ноги и бегом на Майдан, штурмовать администрацию Януковича. Это, сука, ваш шанс!
- Да я... Вчера ведь подписали соглашение с Януковичем о урегулировании ситуации, - отнекивается Трачук.
- Вперед, падла! - заорал Борис. - Сейчас твои соотечественики толпами на Майдане гибнут почем зря. Обсираться потом будешь, после победы.
Трачук хватает пальто и выбегает из кабинета.
Лис в подвале театра, упаковывает в мешок винтовки, взятые про запас. Снайперы уже далеко от Киева, половина едет в Кишинев, другая в сторону польской границы.
- Петрович!
В тусклом свете лампочки в дверном приеме стоит Петрухин. Как ни странно, он трезв.
- Петрович, что происходит? По "ящику" передали, три часа назад в людей на Майдане снайперы стреляли.
Взгляд Петрухина останавливается на винтовках.
- В людей стреляли? - Лис плавно, по-кошачьи, подходит к Петрухину. - Ты, наверное, что-то напутал.
Он обхватывает Петрухина сбоку и ножом вспарывает сонную артерию. Фонтанчик крови ударяет в подвальную стену.
- Извини, брат, - он аккуратно кладет на пол бьющееся в конвульсиях тело. - Тебе не повезло. Лучше бы ты пил, как всегда, в нашем кабинетике.
Борис снова в гостиничном номере. Бессвязные мысли перескакивают с одного на другое. Где будем жить в Канаде, Квебек, Монреаль, или выбрать какой-то захолустный городок, чтобы по утрам разбитной велосипедист привозил молоко и круассаны на завтрак. Ленка, наверное, легко согласится на отъезд, а вот с мужем её, похоже, будут проблемы. Ладно, уговорим, не привыкать. Надо выставить на продажу московскую квартиру, спокойно, без спешки, гражданства меня лишать не собираются. Интересно, что дальше будет с Лисом? Жить как прежде все равно не получится.
Раздается телефонный звонок.
- Янукович бежал из Киева, - слышит он взволнованный голос Трачука. - Мы по...
Голос Трачука заглушают восторженные крики людей.
- Я Вас услышал, - Борис выключает телефон.
Он сидит в кресле несколько минут в полной неподвижности, затем набирает гостиничного портье:
- Будьте любезны, один билет на самолет в Брюссель. На когда? На ближайший рейс...
23 февраля 2014 года
Рейсовый автобус из Киева прибыл в Коктебель ровно в 5.30 утра, без опозданий. Над одноэтажным зданием автовокзала вместо жовто-блакитного развевается бело-голубой российский флаг.
На скамейке напротив неработающих еще билетных касс сидит старик в кургузом вельветовом пиджачке и войлочной шляпе. Старик отхлебывает из бутылки портвейн и негромко напевает, безжалостно коверкая Пугачеву:
- Три щасливих дня, три щасливих дня було у мене з тобi...
Лис садится рядом и закуривает.
- Хохляцкую власть вчерашнего дня скинули, - обыденным тоном сообщает старик, словно речь идет о ценах на персики, и протягивает бутылку. - Отметить не желаете?
-До обеда не пью, - отвечает Лис. - А чем Вас та власть не устраивала? Лично Вам что украинцы плохого сделали?
-Лично мне ничего, - сказал старик. - Но я с ними детей не крестил и в разведку вместе не ходил. Тут наше всё, русское, гнать надо эту украинскую голытьбу взашей. Лично я так мыслю.
- Широко мыслите, - сказал Лис, вставая. - Счастливо оставаться!
Он идет по коктебельским улицам навстречу морю. Он не был здесь три десятка лет, но всё (эти невысокие каменные изгороди, ухабистые дороги, деревья, нависающие над прохожими, запах поджаренных баклажанов и гречишных оладий) знакомо ему до боли в сердце. Не хватает, пожалуй, лишь говорливой крымской речи.
Он выходит на набережную, безлюдную в это раннее утро, спускается на пляж, тоже безлюдный, в пятнах неубранного за осень и зиму мусора.
Он садится на песок, рядом валяется обрывок афиши: гастроли театра русской драмы имени Леси Украинки (г.Киев): 27 февраля - 8 марта 2014 года. Поперек афиши свежим типографским шрифтом напечатано - отменены.
Он смотрит на море, на подернутые дымкой горы и вдруг ясно видит Эльзу, которая в откровенном бикини идет по щиколотку в воде и что-то напевает на литовском. Эльза проходит мимо, не замедляя шага.
- Эльза! - кричит он изо всей силы, протягивая руки. - Подожди меня, Эльза.
Эльза, улыбаясь, поворачивается к нему:
- Прости, Лис. Я умерла.
Она растворяется в бликах солнечного света, как капельки морской росы.
Лис сидит на песке и отрешенно вматривается в горизонт. Потом достает из кармана пистолет и приставляет дуло к сердцу.
Старик в войлочной шляпе устроился в открытом кафе на пустынной набережной. Он молча и целомудренно допивает портвейн и ставит пустую бутылку на тротуарную плитку.
"К Нурфету, что ли, зайти, - лениво размышляет он. - У него пойло круглые сутки продается. Интересно, сколько денег осталось? Надо пошарить мелочь по карманам".
Звук выстрела сбивает его с этого простого подсчета. Старик оглядывается по сторонам, на набережной по-прежнему ни души.
- Значит, на пляже, - произносит он. - Похоже, тот малохольный с киевского автобуса. Больно насупленный у него вид был.
Он обменивается взглядом с чайкой, разгуливающей по набережной.
"Вот,значит, как. Ну, да, кому-то жить, а кому-то умирать. Так устроен мир. Selavi, mon cher ami", - старик вытряхивает из бутылки последние капли.
Монетка, выпавшая из кармана, блеснув на солнце, закатывается под стул.
