выдернул из отставки. Но, надеюсь, ты этой дурью глобальной от него не заразился.
- Не заразился, любимая, - сказал Борис. - Но я человек системы, в ней воспитан, сформировался как личность, трудно отказаться от её обаяния да и опасно.
- Вот о опасности я и говорю, - сказала Майя. - У меня складывается впечатление, что генерал готов обеспечить безопасный выход для всей нашей семьи при условии, что ты завершаешь операцию на Украине. Он давно разочаровался в системе, точнее, убедился, что система лопнула как мыльный пузырь, да и будущее государства под большим вопросом. Для него украинская заваруха - прощальный жест, эффектное завершение карьеры, да и самой жизни. Цена его не волнует.
- "Мы за ценой не постоим..." - сказал Борис. - В этой профессии, Майя, цена вообще является вторичным фактором.
- Да, я понимаю. В телефонных разговорах с мной последнее время Дмитрий Емельянович несколько раз настойчиво напоминал, что своих детей у него с Натальей Александровной нет, я - единственная наследница. Прозрачный намек, не находишь?
- Более чем, - сказал Борис. - Думаешь, пора лететь в Москву?
- Чего откладывать,- сказала Майя. - Если договариваться, то сейчас.
10 февраля 2014 года.
Киевские улицы бурлят. Число патрульных милиционеров резко увеличилось, но держатся они корректно, документов не проверяют, стараются не раздражать население.
Лис входит в здание театра через служебный вход. Подготовка завершена, оружие надежно укрыто в самом захламленном углу подвала, снайперы отлеживаются на явочной квартире в ожидании приказа.
По коридору пробегает Кожедуб с ошеломленным лицом.
- Что случилось, Марьфедоровна? - спрашивает Лис вахтершу.
- Беда у нас, дружочек, - отвечает она бесцветным голосом учительницы на пенсии. - Главреж улетел, говорят, в Ленинград. Когда вернется - неизвестно, и вернется ли вообще.
"Будто почувствовал", - думает Лис.
- Вернется он, куда же денется. Театр его дом родной.
- Господи, когда же спокойная жизнь опять начнется, - вздыхает вахтерша.
В кабинетике монтировщиков сцены Петрухин спит на диване сном праведника.
Ему можно позавидовать, думает Лис, накатил стакан и нет тебе никаких проблем, никакой революции.
Лис выключает верхний свет, наступившая темнота предательски уволакивает его в воспоминания.
Он лежит на низком топчане в невысокой юрте. Множество зажженных лампадок, расставленных в одному Будде известном порядке, дают мягкий приглушенный свет. Возле топчана продолговатый столик, на нем плошка с рисом и еще одна, чуть меньшего размера, с целебным отваром.
Раны болят и гноятся, но с каждым днем он чувствует себя все лучше.
Недалеко от топчана на низкой подушке сидит человек лет шестидесяти, одетый во все желтое, на голове красная высокая шапка с гребнем.
Это лама, настоятель крохотного передвижного дацана, состоящего из десятка юрт и табуна лошадей и верблюдов. После расстрела с вертолета люди ламы нашли и доставили сюда его, едва живого и харкающего кровью, и тела Эльзы и лейтенанта. Пока он был в беспамятстве, тела погибших передали в советское посольство в Улан-Баторе.
С ламой они беседуют нечасто и недолго, но у него сложилось твердое ощущение, что он попал в родной дом.
- Вы разве монгол, - спрашивает он. - По русски говорите без акцента.
- Монгол, - отвечает лама. - Родился и вырос у подножия Хасагт-Хайрхан, это недалеко отсюда. Я учился в Москве, догадываешься, где, там оценили мою склонность к языкам, в результате много лет работал в разных странах под разными масками. С Карелиным познакомился в шестьдесят девятом году в Лаосе, я там изображал корейца - владельца овощной лавки, а он командовал местными партизанами.
- Здесь тоже изображаете?
- Нет, - сказал лама. - Здесь я настоящий. Это мое место, не вдаваясь в лишние подробности. Только здесь и больше нигде. Когда я это понял (это была как вспышка молнии), я вышел на пенсию и вернулся домой. Точнее, в дацан.
- У нас на пенсию не выходят, - говорит он.
- Не выходят, - сказал лама. - Но умный человек всегда договорится, чтобы беспокоили только в исключительных случаях.
- Мой случай исключительный?
- Да, - сказал лама. - У Карелина безупречно работающая интуиция, он опасность за версту чует. Поэтому попросил меня присмотреть. Жаль, что мои люди оказались нерасторопны.
- Передадите меня нашим?
- Сначала тебе надо встать на ноги. Потом - выбор за тобой. Мне кажется, тебе не стоит торопиться всплывать на свет божий. Ты производишь впечатление человека, который потерял не только любимую, но и самого себя. Здесь тебе долго оставаться нельзя, если хочешь, направлю в монастырь в Иволгинске в Бурятии. Верующие в Будду - люди чуткие, их чужое прошлое не интересует.
- Я должен подумать.
- Думай, - сказал лама, поднимаясь с подушки. - Ты охотник, парень. А для охотника самое главное не убить самого себя.
Борис и Карелин гуляют по парку имени Горького. В городе потеплело, под ботинками хлюпают лужи, зимнее солнышко иногда проглядывает сквозь облака.
- Итак, - сказал Карелин. - Излагай претензии.
- Да претензий в общем-то нет, - сказал Борис. - Просто есть общее непонимание ситуации, зачем это все, для чего все это.
- Ты стареешь, Боря, - усмехнулся Карелин. - Потянуло на поиск истины...
- Не молодею, - сказал Борис. - Поэтому хочу точно и ясно понимать суть своих действий.
- Тогда слушай и вникай. Россия мертва. Как страна, как государство, как этнос, в концев концов. Я не историк, чтобы разбираться в причинах и деталях этого грустного результата, например, правление коммунистов было особой эпохой или просто очередной ступенькой на лестнице, которая ведет в ад. Я не историк, Боря, я практик и я понимаю, что русские никуда не денутся, не вымрут как динозавры в мезозойскую эру, продолжат жить в разных частях развалившейся страны и станут очень разными - в Москве одни русские, в Сибири другие, на юге и северном Кавказе третьи и так далее по списку. Моя задача - обеспечить этим новым русским по возможности безбедную жизнь. Они, конечно, не очень её заслужили, эту безбедную жизнь, но я всегда защищал этих остолопов, на склоне лет поздно менять приоритеты.
- Прямо по Сорокину, - сказал Борис. - "День опричника".
- Сорокин, - спросил генерал. - Это из современных?
- Да, - сказал Борис. - Эксплуатирует тему недалекого будущего России. Будущее у него окрашено в ярко националистические тона, что Сорокину явно не нравится.
- Не читал,- сказал Карелин. -Я из современных последнего, наверное, читал Довлатова. Алкоголик, должен тебе сказать, конкретный был этот Довлатов. На приеме в консульстве в Нью-Йорке в восемьдесят девятом году нарезался так, еле из здания вывели. А писал средне, ничего выдающегося. Даже странно, что его при совке не публиковали, вполне травоядные книжки, никакой оголтелой антисоветчины как у Аксенова и Солженицына, он и в Америку-то не очень хотел уезжать, сам мне по пьяни рассказывал. Думаю, просто не повезло человеку, не сумел попасть в нужную тусню, как сегодня бы сказали.
- "Жизнь коротка" это шедевр, - сказал Борис.
- Согласен. Сам частенько этот рассказ перечитываю. Удивительно, как он сплавил в одно целое тоску по прошлому и пессимизм надежды на будущее. Когда перечитываю, всегда вспоминаю глаза пьяного Довлатова: в них читалась такая грусть еврея, для которого Советская власть так и не стала крышей над головой.
- Кого-то потом этой крышей задавило, - сказал Борис.
- Конечно, - сказал генерал. - Я не адвокат Советской власти, я ее презираю не меньше, чем ты. Но это все прошлое. А настоящее и будущее заключается в том, чтобы русские стали врагами для всех, в первую очередь, для Запада.
- А слиться с западными странами в едином экстазе, - сказал Борис. - У них несколько сот лет опыта демократического управления. Были же такие попытки в девяностые.
- Были, - сказал Карелин. - Больше в публичных речах политиков, чем в реальности. Мы никого не нужны, Боря, лишние на этом празднике жизни. В этом наша беда и в этом же наша сила. Изображая жупел для всего мира, можно вполне сносно существовать.
- То есть собираетесь построить северокорейскую схему - мир против продовольствия?
- Говоря упрощенно - да. Хотя, конечно, в реальности все всегда сложнее. Процесс этот непростой, будет много недовольных, жертвы, разумеется, будут, но для России, точнее, для русских, это лучший выход. Тем более, когда он единственно реальный.
Теперь о тебе с Майей. После свержения Януковича ( осталось ждать неделю-другую) Россия неизбежно начнет переходить на военные рельсы. Со всеми вытекающими отсюда фокусами: санкции, ограничение на выезд за границу и арест зарубежных счетов, сокращение регулярных авиаперелетов и прочие неприятности. Это явно не та жизнь, к которой вы с женой привыкли. Поэтому, завершив украинскую операцию, спокойно уезжаете на ПМЖ в любую из стран, которая нравится. При необходимости можешь выступить с заявлением типа: долго работал в разведке, раскаялся, хочу жить в свободном мире, сам знаешь, как это говорится, не мне тебя учить. С финансами проблем не будет, Майя, думаю, сказала.
- Да, она сказала.
- Ну, прекрасно. По поводу дочери решайте сами, забираете или она здесь останется. Как там этот город называется?
- Архангельск.
- Да уж, чудесное место для молодой красивой образованной москвички. Впрочем, судьбу не выбирают.
- А Вы, Дмитрий Емельянович? Какие Ваши дальнейшие планы?
- Да какие в моем возрасте планы. После завершения украинской мутотени окончательно выхожу в отставку. За кордон не поеду, мне там точно спокойно жить не дадут. На предсмертный подвиг Александра I я не готов, уеду в какой-нибудь тихий городок на берегу реки, буду по утрам ловить рыбу и иногда в местной школе рассказывать пионерам о славных делах советских чекистов.
- Хорошо в деревне летом, пахнет сеном и говном. После стольких десятилетий насыщенной жизни ловить рыбу на пруду? Лукавите Вы, товарищ генерал-лейтенант.
- Станет скучно, - расхохотался Карелин. - Поеду в гости к ламе, в Монголию. Он давно зазывает...
20 февраля 2014 года
Выстрелы напоминают треск новогодней петарды. Не без прений решили использовать винтовки без глушителя, кучность стрельбы в этом случае многократно увеличивается. На улицах шумно да и понять по звуку выстрела, где находятся снайперы, может только специалист по баллистике.
Лис устроил наблюдательный пункт на одном из чердаков. В кармане куртки переносная рация, в руке - бинокль.
Первый демонстрант рухнул как подкошенный. Подбежавшие к нему растерянно машут руками, кто-то пытается неумело наложить повязку. Потом падает еще один демонстрант, потом еще несколько. Снайперы бьют на поражение, таков приказ.
Демонстранты бросаются врассыпную, некоторые прячутся за мусорными баками, каким-то чудом оказавшимися у входа в правительственный квартал. Самые отчаянные подбегают к неподвижной шеренге "беркутовцев" метрах в семистах и горько и надрывно что-то говорят.
"Около двадцати поражений", - мысленно подсчитывает Лис. Как всегда в таких случаях, он не испытывает ни жалости, ни страха, ни ненависти, как грамотно отлаженный автомат, предназначенный для контроля за выполнением задачи.
Через пятнадцать минут Лис командует в рацию:
- Сворачиваемся. Каждый уходит по
