жестким и, пожалуй, высокомерным взглядом.
"Похож на Эльзу", - думает Лис.
- Пойдем, - сказал Альгимантас. - Это рядом, пятая аллея справа.
Могилу Эльзы украшал строгий темно-серый гранитный обелиск, имя и фамилия на литовском, даты жизни: 28.03.1959-30.07.1989. Фотопортрета не было.
Лис положил цветы у подножия памятника.
- Я тоже в последние годы редко здесь бываю, - сказал Альгимантас. - Работы много,мотаюсь по миру. Помянем.
Он достал из кармана плаща бутылку "Obeliu Crafted" и пластиковые стаканчики. Они молча и не чокаясь выпили.
- На таком памятнике дед настоял, - сказал Альгимантас. - Родственники хотели что-то более роскошное, но дед тверд был, ну, ты знаешь, каким он умел быть. Ненадолго свою любимицу пережил, меньше чем через год похоронили. Он недалеко лежит. Ты, наверное, один хочешь побыть?
- Да нет, - сказал Лис. - Заглянем к деду и поговорим о деле.
Они неспешно прогуливаются по кладбищенской аллее, обсаженной вековыми соснами.
- Вкратце меня уже ввели в курс, - сказал Альгимантас. - Сколько нужно человек?
- Шесть снайперов. Плюс два человека на подстраховку.
- Транспорт, оружие?
- Это я все обеспечу, - сказал Лис. - База будет в театре имени Леси Украинки, точнее, в театральных подвалах.
- Что за театр? - удивился Альгимантас. - Не слышал никогда.
- Есть такой в Киеве. Театр русской драмы. Здание построено в конце девятнадцатого века, подвалы огромные, захламленные, туда никто не суется. Через аварийные выходы без проблем незаметное перемещение. При необходимости по подземным коммуникациям можно уйти на несколько километров, на окраину города. Подробная карта у меня есть. В общем, идеальное место для базы.
- Хорошо, - сказал Альгимантас. - Есть толковые люди. Все грузины, прошли Приднестровье, Абхазию, Чечню, Осетию, сейчас в Африке. Парням опыта не занимать. На территорию Украины въедут как граждане Израиля.
- Вызывай, - сказал Лис. - На подготовку отведено две, максимум, три недели.
22 января 2014 года
- Давно хотел спросить Вас, Лис, - сказал Борис. - Что это за таинственная операция была в Коктебеле в восемьдесят втором? И Вы, и Карелин часто её вспоминаете.
Они пьют виски на кухне у Лиса, на беззвучном экране телевизора мелькают разъяренные лица киевлян.
- Коктебель? - задумавшись, сказал Лис. - Да ничего особенного, скорей занятная история из жизни советских спецслужб.
- Я весь в нетерпении, - сказал Борис.
- В семьдесят шестом году, я тогда еще не служил в органах, маршировал срочную в роте химзащиты в группе советских войск в Германии, к генералу напросился на прием уполномоченный Комитета из какой-то жопы небесной, то ли Экибастуз, то ли Уфа, не помню уже точно, откуда именно. Суть доклада уполномоченного была следующая: они взяли на хроническом воровстве некоего Бройтмана, замдиректора комбината бытовых услуг. Бройтман и предложил - вместо срока он дает миллион, не советскими рублями, а золотом, драгоценностями, наличной валютой, раритетными произведениями искусства. Половина советской власти, половина ему при выезде за кордон, имелся в виду Израиль. Генерал расхохотался, но идею одобрил. И название операции придумал - лимон. Побалакал с с израильтянами, согласовал с Андроповым и поставил это дело на поток.
- Вот каково оказывается происхождение термина, - сказал Борис.
- Ну, да. Половинка лимона народной казне, другая человеку. Проблемы начались в восьмидесятом году, министр внутренних дел Щелоков перед смертью Брежнева активно греб всё под себя, попытался полюбовно договориться с Андроповым, тот его послал, в общем, началась война с ментами. В Коктебеле в восемьдесят втором была конкретная заварушка, с перестрелками, автомобильными погонями, генерал даже был вынужден за "ТТ" браться, американское кино чистой воды.
- И сколько человек в результате выехало по этой схеме? - спросил Борис.
- Точной статистикой я не располагаю, - сказал Лис. - Но думаю, что несколько тысяч.
- Впечатляет, - сказал Борис. - И у каждого по полмиллиона зелени.
- Даже больше. Барыги не скупились, лишь бы вырваться в свободный мир. Когда поняли, что комитетские не обманывают, очередь построилась. Все было по чесноку, как сегодня выражаются. Барыги обеспечивали ресурсы, мы беспрепятственный переход границы и прием на земле обетованной.
- Наверняка, многие из тех, кто тогда выехал, чувствуют себя должниками, - сказал Борис. - Окажутся всепомоществование, если обратиться.
- Думаю, что да. Хотя ни разу не обращался. Схема затухла к середине восьмидесятых, война с МВД иссякла, Щелокова сначала отстранили от министерского поста, потом его самоубийство, горбачевские реформы, выезд за границу и вывоз капитала планомерно упрощался, последнего пассажира отправили в Израиль, кажется, в восемьдесят седьмом году. Я чаще вспоминаю Коктебель как место, где познакомился с любовью всей моей жизни.
- И где сейчас ваша любовь? - спросил Борис. - Как я понимаю, она с Вами не живет.
- Она погибла, - сказал Лис...
Театральные подвалы действительно впечатляли. Лампы освещения были разбиты, узкий луч карманного фонарика выхватывал из темноты поломанный и пыльный театральный реквизит, обглоданные крысами кружевные платья, чудные ветхозаветные парики, картонные шпаги, муляжи винтовок, пулемет "Максим" с облупившейся краской на станине, уменьшенную копию революционного броневика, рухлядь, предназначение которой после стольких лет бесславного хранения угадывалось смутно.
- Круто, - сказал Мамука, старший снайперской группы. - Не удивлюсь, если из-за угла призрак оперы появится. Запахнутый в черный плащ, под волшебную музыку Andrew Lloyd Webber. Здесь только кино снимать.
- Да?! - Лис с любопытством взглянул на него.
- Я ведь из консерваторских мальчиков, - пояснил Мамука. - Закончил в Тбилиси дирижерское отделение. Дирижировать, правда, не довелось. Кстати говоря, а кто такая эта Леся Украинка?
- Лариса Петрович Косач, так её в жизни звали, - тоном заправского гида произнес Лис. - Украинская поэтесса и драматург. Жила и писала на рубеже девятнадцатого-двадцатого веков. Из достойной дворянской семьи, между прочим. Как многие юные дворянки того времени, с головой нырнула в поэзию и революционное движение за самостийность Незалежной, для неё два этих явления слились в неразрывное целое. Считается одним из столпов национальной культуры.
- И как стихи?
- Неплохие, учитывая общую слаборазвитость украинского литературного языка. Она болела часто, чахотка, если мне не изменяет память, вся поэзия пронизана восторженной мечтой о грядущем. Пьесы её не видел, главный режиссер театра предпочитает проверенных веками классиков, Леся Украинка в их число не попадает.
- С великими поэтами во все времена плохо, - сказал Мамука. - В Грузии после Независимости был анекдот, когда Лермонтова стали называть тайным грузином, рожденным от неведомой эриставской княжны царского рода. Мол, лучше него о Кавказе никто не написал, так что национальные корни должны присутствовать по любасу.
- Анекдот, - согласился Лис. - Дважды два не всегда равняется четыре. А Шота Руставели?
- Руставели для грузин как Гомер для греков - "преданье старины глубокой". Среди более современных достойных много, но выдающихся нет.
- Ну, да, - сказал Лис. -Булат Окуджава, хоть и грузин, но пел об Арбате и писал на русском.
Они отрабатывают план операции методично и бестрастно, как и положено профессионалам. С каждым из группы Лис часами гуляет по городу, лица в толпе интересуют их не больше, чем дыхание зимнего ветра, только дома, точнее их расположение на улицах.
Общим решением выбрана наилучшая точка - чердаки зданий возле консерватории. Теперь выстраивается периметр размещения снайперов, чтобы перекрыть все подступы к правительственному кварталу. Для непосвященных они похожи на группу математиков, увлеченно работающих над новой пространственной моделью.
- Слышь, Петрович, - сказал Петрухин. - Похоже, в подвале крысы завелись.
Петрухин как всегда с утра под шафэ.
- С чего ты решил? - спросил Лис.
- Это не я. Это Кожедуб. Выхватил меня вчера вечером после спектакля, в подвале, мол, какой-то шум, сходи посмотри. А оно мне надо? Там за эти годы небось вурдалаки поселились.
Петрухин пьяновато хихикнул:
- Я эту нечисть потустороннюю боюсь. Зашел бы ты к Кожедубу.
- Зайду, - пообещал Лис.
Иван Андреевич Благочинный, театральный завхоз, был сентиментальным незлобным пожилым алкоголиком. Героическое прозвище он получил, потому что на определенной стадии возлияния начинал барражировать по кабинету с раставленными как крылья руками:
- База, база?! Я - Кожедуб! Фокер на хвосте, двух других отправил к праотцам. Ухожу на запасной аэродром...
После чего мирно засыпал, положив голову на рабочий стол.
Возлияниям Алексей Петрович предавался не меньше трех раз в неделю, так что Лис многие годы являлся его неформальным замом.
Повешу на дверь в подвал амбарный замок, подумал Лис. Кожедубу пропою, что подвернулся контрабас из Волыни: шмотки, дешевые цацки. Кожедуб мужик не дотошный, двумя пузырями коньяка удовлетворится. Схема подвала и ключи от аварийных выходов только у меня, да и вряд ли Кожедуб о них вообще знает.
- Выпить хочешь? - спросил он Петрухина. - Погода располагает...
- Тебе неймется, - сказала Майя. - Зря ты, конечно, согласился на эту украинскую авантюру.
- Зря, - согласился Борис. - Но ты же знаешь, у нас приказы не обсуждаются. Тем более, когда приказ исходит от генерала.
Он вернулся в Брюссель вчера вечером. В Киеве спокойные недели, насколько это слово применимо к улицам, заполненным взбудороженными людьми.
"Все происходящее очень напоминает броуновское движение, - сказал ему Лис. - Вокруг пороховой бочки. Вопрос, хватит ли одной спички?"
В глазах Лиса светится охотничий азарт.
- Но ты же вроде как в отставке? - сказала Майя.
- Вроде как.
- Генерал звонил мне несколько дней назад. Как бы невзначай распрашивал про твое настроение. Мне показалось, он хочет предложить тебе размен.
- Размен? Любопытно.
- Мы ему не чужие, - сказала Майя. - И это, пожалуй, главное.
Они разговаривают в нижнем зале музея Рене Магритта. Чета Каморзиных с удовольствием посещает этот небольшой музей, открывшийся несколько лет назад в Королевском квартале города, как правило, в будние дни, чтобы избежать туристического мельтешения. Кладбищенское великолепие музейных стен, похоронивших прежнюю жизнь, завораживает, порой им кажется, что абстракции знаменитого сюрреалиста, столь убедительные в своей нереальности, напоминают о чем-то в прошлом и предрекают неясные образы будущего.
- Нам ведь уже за пятьдесят, Боря, - сказала Майя. - Пора задуматься о запасном аэродроме. Не обязательно в Европе, есть, например, такая замечательная страна Канада. Ты свой долг Родине отдал в полной мере.
Россию, по умолчанию, в качестве запасного аэродрома они никогда не рассматривают.
- Пора, - сказал Борис. - Но генерал полон сил и энергии, не уверен, что он готов меня отпустить.
- Генерал вошел в тот возраст и то состояние, когда его интересуют исключительно великие дела. Покомандовать на склоне лет парадом планет - навязчивая идея. По человечески его можно понять, хочется оставить след в истории. Ему потребовались доверенные помощники, поэтому он тебя и
