разумеющееся. — Вы из акацита?
— Да, мы племенная полиция, бабушка, — подтвердил Мэтт. Он понятия не имел, как она это узнала. — Хотим расспросить тебя кое о чём.
Тем временем Камень принялся старательно собирать разлетевшиеся из-под топора старухи поленья и складывать их у сарая.
— Хороший мальчик, — одобрила старуха, обратив к Мэтту своё слепое лицо.
Камень почти неслышно фыркнул, а Мэтт кашлянул и коротко представился:
— Я Мэтт Воронье Крыло, а его зовут Саймон Маленький Камень. Ты прожила вдвое больше зим, чем мы оба, бабушка, и видела куда больше.
— Это верно, — Энн снова засмеялась и закивала. — Что ты хотел узнать у меня, акацита?
И Мэтт, наконец решившись, рассказал ей о растерзанных трупах животных. Он очень осторожно подбирал слова и запинался, так что Энн в конце концов вскинула костлявую руку и прервала его:
— Я поняла тебя, акацита. Я не делала такого, мне это ни к чему.
— Я и не думал… — Мэтт запнулся. Он не мог кривить душою перед этой женщиной — увидев, как она ловко обращается с топором, он хотя бы на миг, но заподозрил её. — Уоштело, это не ты. Но для чего это было сделано? И кем?
Старуха помолчала, поджав сухие тонкие губы.
— Я слышала о таком, когда была совсем юной. Когда ещё смотрела глазами. Так делает человек, который хочет перестать быть человеком.
Камень ахнул, а Мэтт, наоборот, затаил дыхание.
— Что это значит? — наконец напряжённо спросил он, потому что Энн снова умолкла.
— Души мёртвых — нагийя — уходят к Бесконечному огню. Но наги сапа, чёрная душа, живёт между мирами, вечно странствует и никому не принадлежит, — проговорила старуха негромко. — И никто не принадлежит ей. Она творит зло с такой же лёгкостью, как добро. Наги сапа может принять обличье живого существа, но обычно это не человек.
— А кто? — выдавил Камень дрогнувшим голосом.
— Койот, — буднично объяснила Энн. — Тот, кто это делает, хочет стать наги сапа в обличье койота. Он ищет тех, кто поможет ему перейти на ту сторону.
— Но почему он убивает не диких зверей? — снова не вытерпел Камень.
— Потому что он не охотник, — пожала Энн худыми плечами. — Он не умеет охотиться, только и всего. Поэтом он берёт тех, кто подойдёт к нему сам. И ещё, акацита…
— Что? — почти со страхом выдохнул Мэтт. У него вся кровь заледенела. О Вакан, легче было стоять под дулом ружья какого-нибудь перепившегося алкаша, чем слушать про эдакое. К нему будто подступало само зло. Сама Смерть.
— Он откуда-то узнал, как это делается и для чего предназначено. А такое знание получает не каждый. Он нашей крови, акацита. Он — лакота. Или считает, что лакота.
* * *
Возвращаясь к «форду», Мэтт ярко представлял, как рвёт с места на полной скорости, не щадя покрышек и рессор. Если бы не Маленький Камень, он бы так и сделал. Вместо этого он повёл машину преувеличенно неспешно и наконец, съехал к обочине, едва лачуга Энн исчезла из виду за поворотом грунтовки.
— Что скажешь? — ровно поинтересовался он, снова нащупывая в бардачке сигареты.
— Я чуть не обосрался, вот что, — честно признался Камень. — Этот подонок убивает тех, кто будет провожать его куда-то там, потрошит и забирает головы. В жизни о таком не слышал.
Мэтт поморщился:
— Мы должны поймать его прежде чем он сделает это ещё раз, вот и всё.
— Угу, — пробубнил Камень. — Легко сказать. Значит, мы ищем того, кто считает себя лакота, узнал все подробности такой фигни и находится здесь не так давно, потому что эдакого раньше не бывало. Верно?
— Ну, допустим, — согласился Мэтт.
— И кто же подходит под это описание?
— Да кто угодно, — сержант чуть усмехнулся. — Ты, например. Ты лакота по крови, отсутствовал здесь три года, приехал недавно… ну и начал вытворять непотребное.
Он с удовольствием увидел, как вытянулась у мальчишки физиономия.
— Я-а? — прошептал тот, вытаращив глаза.
Мэтт не выдержал и расхохотался:
— Уоштело, я пошутил. На, закури.
Он дождался, пока Маленький Камень затянется дымом и неторопливо продолжал:
— На самом деле я бы сначала поискал тех, кто имеет какое-то отношение к умершим шаманам. Старуха не зря сказала, что такое знание не просто получить. Насколько мне помнится, — но это ещё надо проверить, — никто из них не оставил кровных родственников, но у них могли быть друзья, родственники друзей, словом, кто угодно — кто мог услышать про этих самых наги сапа и как ими стать, — он вдруг осёкся.
— Что? — с тревогой выпалил Камень, впиваясь взглядом в его лицо.
— Вспомнил, кто был близким другом шамана, недавно умер и оставил кровного родственника, — бросил Мэтт и торопливо завёл мотор.
— И кто же это? — Камень разинул рот.
— Сейчас узнаешь, — Мэтту нравилось его дразнить, нравилось, что он надулся, а то ишь, много о себе возомнил, умник.
Но Камень тут же взял реванш, заявив:
— А ты слышал, Крыло, что она еще сказала? Ну, Энн Глядящий Олень? Что я — хороший!
В голосе его звучало нескрываемое торжество.
— Не-а, не слышал, — отрезал Мэтт и прибавил скорость.
* * *
Их «форд» приближался к одинокому дому между холмами, где когда-то жил весёлый старик по имени Болтливый Дрозд. Он считался в Оглале кем-то вроде общинного шута. Над ним все беззлобно потешались, а он откалывал разные коленца, чтобы поддержать эту репутацию. Вот он-то как раз дружил с последним в Оглале шаманом по имени Орлиное Перо и помогал его похоронить по древним обычаям — в Чёрных горах. Теперь и сам Болтливый Дрозд лежал в могиле, но на местном кладбище.
— Он в прошлом году умер, по осени, — скупо пояснил Камню Воронье Крыло. — Но у него остался внук, который только-только школу закончил. Тоже в прошлом году. Но в колледж по правительственной программе, как ты, не поехал, прибился к этим бунтарям из ДАИ.
— Я его знаю? — живо осведомился Камень.
— Ещё как, — хмыкнул Мэтт, заглушив мотор. — Это же наша рок-звезда. Певцом кличут.
По мнению Мэтта, парень был чертовски талантлив, но свои таланты направлял не туда, куда надо. Его задиристые песенки, высмеивающие племенной Совет, Бюро по делам индейцев, шерифа и племполицию, немедля подхватывал весь бесстыжий молодняк. Никакого уважения к власти.
Мэтт несколько раз арестовывал Певца за участие в несанкционированных митингах, нарушение общественного порядка и сопротивление полиции. Тот был острым на язык нахальным засранцем, заслуживавшим каждый полученный от полицейских увесистый тумак. Но был ли он способен, унаследовав от деда некие знания о живых и мёртвых, воспользоваться этими знаниями из жестокого любопытства? Или с какой-то целью?
«Наги сапа — чёрная душа, живёт между мирами…» — вспомнил Мэтт слова старухи.
В доме, доставшемся Певцу от деда, никого не оказалось. Мэтт оглядел входную дверь, которая была не заперта, и откинул крючок, её придерживавший. Все в резервации, у кого дома было хоть шаром покати, сроду дверей не запирали, к чему? Так что сержант просто зашёл внутрь, поманив за собой напарника.
— Ордера-то нету, — помявшись на пороге, заявил тот, но вошёл.
— Законник, — буркнул Мэтт с насмешкой и невольным одобрением. — Ладно, мы только глянем, что у него тут.
В лачуге царил обычный пацанячий бардак. Не то, что у Мэтта, который поддерживал в своём жилище почти идеальную чистоту и порядок: каждая вещь на своём месте, всё строго функционально. Здесь же на койках в обеих комнатах валялась ношеная одежда, стены украшали пучки сухих трав и плакаты с очередными патлатыми то ли рокерами, то ли революционерами, в углу — грязная обувка и домотканые половики грудой. А на кухонном столе, хоть и отскобленном ножом — примерно такая же груда немытой посуды, исчерканные вдоль и поперёк тетрадные листки, несколько изгрызенных карандашей и пара худосочных книжек обложками вверх — какие-то Гинзберг и Керуак. Неодобрительно покачав головой, Мэтт принюхался, но ни сивушным духом, ни конопляным дымом в доме не разило. И на том спасибо, но где же сам пацан?
Сержант сделал знак Камню, который уткнулся в сцапанную им со стола книжонку, и оба вернулись на крыльцо. Мэтт накинул крючок на место и огляделся — из соседней лощины поднимался лёгкий дымок. Там обитало семейство Марджи Храброй Медведицы.
В Оглале всегда говорили именно так: семья Храброй Медведицы, дом Храброй Медведицы, хотя у той был муж, тихий и незаметный, успешно пропивавший детские пособия и подрабатывавший ковбоем. Детей у них было то ли четверо, то ли пятеро, Мэтт точно не помнил. Медведица мужа терпела, но, по слухам, поколачивала. Опять же по слухам, именно у неё очень часто ошивался Певец. Видать, собственный дом после смерти деда ему опостылел.
Мэтт решительно зашагал туда, Камень заторопился за ним. Они не таились, но никто не вышел им навстречу, кроме старого пса, лениво гавкнувшего пару раз и завилявшего бурым хвостом, едва лишь Крыло протянул к нему руку.
— Сторож, — хмыкнул тот, подходя к дому с чёрного хода. Здесь на верёвках сохло разноцветное детское бельишко, к стене был прислонен велосипед с погнутыми спицами, валялась жестяная собачья миска. Окно было распахнуто.
Внутри дома раздавались голоса. Крыло приложил палец к губам, обернувшись к Камню, и оба напряжённо прислушались.
— Ты у нас чаще бываешь, чем у себя, — низковатым густым голосом сетовала Медведица, брякая посудой. — Не дело это. Твой дед бы хотел, чтобы ты обзавёлся семьёй, чтобы дом ваш не стоял в запустении.
Крыло понял, что женщина обращается именно к Певцу, и не ошибся: тот расстроенно проговорил в ответ:
— Я вам так сильно мешаю? Но я же приношу еду.
— Не мели ерунды, — отрезала Марджи. — Авось, не объешь. Я не про то. Тебе нужна своя семья, жена! Тебе уже восемнадцать.
— С девчонками хлопот больше, чем от них пользы, — пробурчал Певец. Марджи гулко расхохоталась, а Мэтт невольно кивнул, соглашаясь со сказанным. — Если мне приспичит
