Рыбачий

подруге Ирме, могла уговорить его проведать кузнеца Якоба. Бабушка знала, что Ирма варит неплохое пиво.
Я открыл дверь и перешагнул порог.
Повесив свой изрядно промокший бушлат на крючок на привычном месте, удивился стойкому нежилому запаху в доме. Протянул руку на полку печи, нащупал коробок спичек. Слабый сумеречный отсвет из окна позволял еще ориентироваться среди скромной обстановки. Руки протянулись к лампе, висящей над большим столом. Теплый свет вернул помещение к жизни. Почти все осталось в том же виде, какой я помнил. Мой старый дом. Я вернулся.
Изрядно продрогшее на ветру тело заставило действовать. Наполнив чайник водой из ведра, стоявшего на своем месте, поставил его на плиту и открыл дверцу топки. Странно. Бабушка никогда не оставляла растопку в печи. Холодная, давно не топленая печь. Значит, скоро должны подойти. Открыв вьюшку, поднес к бересте растопки горящую спичку.
Осмотрел полки сухой кладовки в углу. Пусто. Соль, кусковой сахар в холщовом мешочке, травный чай – витамины – в закрытой стеклянной банке. Открыл свой вещмешок и выложил на стол сокровища. Хлеб, купленный накануне в Риге в “Кондитерской Иосифа Цимбура” на Мариинской - 9, две банки тушенки и шпроты в ярких наклейках, приобретенные на Базаре Берга.
Когда в дверь постучали, я несколько удивился – в наш дом никогда не стучали, но шаги за входом по невысоким каменным ступеням всегда выдавали имя гостя хозяину. Второй раз удивился, когда я, распахнув дверь, увидел сразу двоих. За спиной культурного Олафа виднелись широкие плечи кузнеца Якоба, в которых еще угадывалась немалая сила.
– Вышел я покурить и увидел огонек в твоем доме, Петер, – Якоб очистил сапоги от налипшей грязи и привычно повесил свой брезентовый плащ в сенях, заняв сразу три крюка. Олаф замялся, не найдя место для своего бушлата. – Олафа я уже по дороге к тебе встретил, – добавил кузнец слегка покашливая.
– Неси бушлат к теплу, – подсказал я Олафу, – плита уже разогрелась.
Люди молча уселись на широкой скамейке возле окна.
– Сейчас чай будем пить.
– Ты подожди с чаем, Пит! Мои уехали к тетке в Ригу, – заявил бесцветным голосом Олаф.
– Подожди, паря! Сначала я скажу, а потом уж ты, если захочешь, – перебил Олафа Якоб.
– Ты не видишь, Якоб, что я рад тебя видеть? Да и с Олафом долго не виделись, – я смотрел то на кузнеца, то на друга, пытаясь найти причину странной интонации в голосе старика. Якоб не обижался, когда его так называли. Старик, по его мнению, слово, всегда звучавшее как-то по-особому, словно забытое когда-то звание подобное чину. Старый же – выражение, имевшее для него окраску другого толка, вроде просьбы о прощении за некое положение.
– Присядь, Петер, и послушай, – похоже, Якоб давно подготовил свое сообщение, которое тогда я выслушал, сидя на табуретке рядом…
Почему-то я плохо запомнил, что было потом. Верно, после долгой и утомительной поездки в переполненном вагоне. Или после всего сказанного стариком. А что можно было ожидать!? Что я мог сделать? Ведь я один раз уже видел все, когда стоял с веслом в руках в лодке последнего романтика, как однажды выразился старый Сомс. И заметил его растерянный взгляд после моего сообщения. Но я все же оттолкнулся от пирса, не сказав в оправдание ни слова, ни звука. Но сейчас сказано было немало и, может быть, в довольно резкой форме потому, что, когда я, наконец, остановился, Олафа уже не было, а старый Якоб сидел, сложив свои большие руки за столом с опущенной седой головой.
Наступившую тишину нарушал легкий треск сухих дров в горящей топке и клокотанье кипящего чайника на горячих чугунных кольцах плиты.
– Ирма обещала Станиславе присматривать за домом, – тихим голосом вспоминал Якоб, – прибрать, состряпать что. Сомс ждал тебя. И не дождался. Одним утром Ирма пришла, и… Ночью ушел. Тихо. Один. А с тобой, видишь, что получилось. И откуда тебе все это известно, парень? В поселке у нас разное говорят, а у тебя получается совсем как-то страшновато.
Я молча встал, принес кружки для чая.
– Ты погоди, Петер, я сейчас. – Якоб вышел в сени и вернулся с бутылкой домашнего вина.
– Постой, Якоб… а отец? Что с ним?
– Роман много работал. Ты знаешь. И в море ходил, и на лесопилке. В город частенько ездил. Потом осенью уже, как-то поздно вечером увидел его с чемоданчиком. Он на станцию пошел, – тут Якоб замолчал ненадолго, будто вспоминая, и продолжил, – и больше его никто не видел. Через несколько дней приехали какие-то штатские с полицией. Искали, опрашивали всех долго. Твой отец, Петер, правильный человек…
Потом мы сидели вдвоем, вечерничали с крепким чаем, с салом, что случайно нашлось в кармане плаща кузнеца. Все, как когда-то иной раз позволяли себе дед Гунар с Якобом. Но сейчас я рассказывал. Мне многое надо было вспомнить…
       Когда за окном родилось запоздалое осеннее утро, я проводил старика до его дома, и направился к Олафу. Я был уверен, что он не отправится в город, не дождавшись моего объяснения. Это надо было сделать.

       Олаф сидел за столом и что-то записывал в свою толстую тетрадь. В хорошем переплете, тетрадь прошла с ним все наши морские маршруты. Однажды я спросил его о том, что он там пишет, и не думает ли он, что это может кого-то заинтересовать, кроме автора. Он тогда ничего мне не ответил, посмотрел на меня, и закрыл тетрадь, придавив ее своими ладонями.
       Я спросил разрешение войти и присесть к столу. Олаф, не поворачивая голову в мою сторону, издал звук рассерженного ежа и, поведя плечами, стал записывать еще более усердно. Ну-ну…
       – Тогда, может быть, тебе будет интересна еще одна история, – хорошо знал его отходчивый характер, но затравка должна быть интригующей. – История, которую рассказал мне Сим во время моего с ним вояжа по потерянному времени.
      Подошел к окну, через которое между дюнами виднелось море.
      – Они приходили с северной стороны. Это было… это было так давно, что даже самый мудрый монах чжунго не в силах был ответить на такой простой вопрос.
Итак, они, как обычно, приходили с севера. В самую жаркую пору большого года. Большой караван. Восемь десятков лошадей и один красивый конь вожака. Много вьюков и много людей. В селении всегда было едва больше двух десятков ханьцы: одиннадцать охотников, женщины и дети. Пришлых было намного больше. Люди светловолосые, на голову выше наших. Мужчины крепкие, бородатые, в прочных одеждах из непонятного материала, на ногах кожаные сапоги; за поясом у каждого находился нож. Зачем шли и куда направлялись? Они не говорили, а спрашивать никто не решался. Кто-то утверждал, что они однажды обронили слово своего происхождения – лесные.
      Караван останавливался: место у реки удобное, корма достаточно. Для охоты необходимо время. И та охота, которую устроили незнакомцы, сильно удивила ханьцы. На руках лесных людей появились птицы. Хищные птицы сидели на локтях своих хозяев в ожидании команды. Четверо охотников ушли за добычей в долину, пока оставшиеся устанавливали лагерь. Еще четверо отправились в лес.
      Та охота была хороша, словно рассвет в горах Джунго. Прозрачный воздух картины костров на берегу широкой реки, напоённый дикой страстью охотников, не остывшей еще в лицах, во взглядах тех, кто еще короткое время назад отнимал жизнь у одних, чтобы она продолжилась в телах у других. В тот вечер у людей был праздник. Они сидели вокруг костров все. Вместе. Заединщики…
      Сейчас трудно сказать, что происходило в то далекое время на земле Чжунго. Но ясно лишь одно: молодая цивилизация впитывала всех, кто приходил на ее землю, вольно или невольно оставляя свои следы, свои знания, свою культуру, свою кровь.

      Но однажды небо северной стороны полыхнуло багровым заревом, отразившись алым тонкой полосой у горизонта, земля затряслась, сметая скалы в долины, и воды морские хлынули на берега, и покрылось все первобытной, плотной дымной пеленой, и все потонуло в грохоте перемен, и выпал черный снег на землю. Плотные снежные тучи пришли с холодных берегов вместе с пеплом того, что недавно было землей. Реки, озера, источники и колодцы наполнились мутной, с тяжелым запахом серы, водой. И птицы стали падать на черный снег замертво…
      Пришла эпоха перемен.
***

      Я замолчал, потому что не слышал больше скрипа пера Олафа. Повернулся к нему лицом и поймал его взгляд.
      – Эта история больше похожа на какой-то миф. И рассказал ты его неплохо. Неплохо для морехода.
      – Хорошо! А что, если я тебе скажу, что у этой истории есть продолжение. Наши биологи нашли на территории Чжунго, Срединного Китая, просо и пшеницу, родственную той, что выращивали на землях северной стороны, когда там был еще теплый климат. А все эти события, пересказанные мною, совпадают с теми, что стали причиной резкого изменения не только климата, но и одной из причин сдвига северного полюса, гибели всего живого, замороженного в одночасье.
      – Совпадение ты, конечно, исключаешь.
      – Может быть, тебя смогут убедить факты, которые указывают на то, что на Тибете находились селения светловолосых людей? И проживали они там достаточно долго, чтобы оставить после себя память в своих потомках.
      – Так, Пит, послушай. Ты зачем мне все это рассказываешь?
      – Всего лишь для того, чтобы тебе легче было принять не на веру – нет! – ты должен знать, что все, что произошло или происходит, есть не что иное, как вероятность событий, череда которых и есть вся наша с миром сущность. Что все это, слившись воедино с необозримой массой прошедшего времени, становится очередной вехой истории. Что все мы – одни из …, когда-либо прошедших свою дорогу, проживших здесь. Что все мы – не единоличные носители отвлеченного разума. Что другие, кто отошел в сторону, не исчезли. Жизнь очень цепкая штука. Зацепившись однажды на облюбованном ею месте, она сопротивляется той силе, что пытается от неё избавиться. Вспомни нашего пса в поселке. С каким трудом он пытался расстаться с созревшими плодами репейника. И всегда хоть одно семя, оснащенное остроумным изобретением, часто оставалось в шерсти животного. Мы не одни, Олаф.
     – Ты меня пугаешь, Пит! Ты бываешь настолько убедительным, и я начинаю подозревать тебя в том, что твое плавание на той посудине, на «летучем», не прошло для тебя даром.
     – Как знать, Оле. Как знать…

     После обеда я посадил Олафа на поезд. Через два с половиной часа он выйдет на новом перроне Рижского вокзала, еще через час окажется в тихом предместье
Саркандаугавы, в деревянном доме тетушки недалеко от старой пивоварни “Алдарис”. И встретимся мы нескоро, в конце августа 1940-го года.
     А сейчас мне предстояло разобраться в хитросплетениях событий местного миропорядка, которые мы пропустили за время плавания. Я знал, что лучшее место, где можно было получить справки из, так сказать, первых уст будет корчма старого Юста. Но это вечером, когда туда соберутся мои старые знакомые. А сейчас… Сейчас мне надо навестить моих родных под старыми соснами…
***

      Когда я вошел в полутемное заведение Юста, его посетители, успевшие уже изрядно нагрузиться, и, вмиг протрезвевшие, обступили меня, всматриваясь в лицо, в глаза. Через короткое время они уже стали наперебой задавать вопросы, а сидевшие за