Рыбачий

вспомнил. Там, в том сарайчике за дверью, возле порога…
Сим задумался, возвращаясь в то, другое время.
– За дверью у порога двери… на камне лежал старый замок и… связка ключей. Ключа не было! Не было старого ключа от старого замка! Ты хочешь сказать, что этот старый ключ и есть проводник?
За все время заточения на борту я не видел на лице Сима выражения радости, нет! даже восторга от такого простого решения эксперимента. Он махнул мне рукой, я присел на табурете рядом с его койкой.
– Я хочу убедиться, что ты меня не разыгрываешь, Пит, – он посмотрел мне в глаза, неожиданно ухватился за пуговицу на моей морской тужурке, выдрав ее с мясом, – на память о мудром человеке.
Мы оба рассмеялись, а я радовался тому, что к Симу вернулось настроение.

7 июня 1936 года_17-20
Утренний обход всего судна. Я не знаю, зачем это делаю, затрачивая силы и тающие надежды. Может быть, мне нравится смотреть на море… глаза б мои не видели эту пелену и бутафорскую воду. Но так хочется закрыть глаза и услышать долгожданный долгий-долгий гудок. У нас рыбаки уже вернулись с хорошим уловом. Салака в это время приходит жирная, животы полные икрой. Пока дед, старый Сомс, занимается снастями и переодевается в чистое, домашнее, бабушка уже почистила и пожарила стремишку. Она из серебряной превратилась в янтарную, с хрустящей, не остывшей еще после жаркой масляной купели, корочкой; мелкие пузырьки с тихим шипением успокаиваются, над горкой жареной рыбы поднимаются едва видимые глазу ароматные перистые облачка, я протягиваю руку, чтобы взять одну, которая смотрит на меня с надеждой, тянусь, не опасаясь обжечься, но… рука вдруг натыкается на бухту свернутого на палубе каната… Так, матрос Сомс… Так дело не пойдет. Делом надо заниматься. Надо спуститься к машине. Надо что-то мне сделать. Я еще со вчерашнего вечера наметил.

В машинном душно. Вентиляция не работает. Пахнет перегретым машинным маслом и уставшими за долгую службу механизмами. Так. Как там было в Наставлении? Наставления обычно пишут или те, кто собственным потом обильно полил свой опыт игры на машине, или те, кто узнал это из разговоров, баек и анекдотов. Надо нажать здесь эту кнопку, убедиться, что машинист поднял рычаг в положение… почему он молчит? Он должен мне ответить, что пусковой готов к запуску и это я должен повернуть вентиль и… Ничего не происходит! Вот в чем дело, Петер Сомс… Для запуска машины нужны двое. На этом старом судне вахту стоят механик и машинист. Я стою на месте механика… Но где же машинист? Ах да! Вспомнил… Он просто умер! Он умер здесь, вот на этом месте. Вот эти черные пятна на металлической палубе. Это все… Это был машинист. Но механик тоже умер. Его убил черный шквал. Значит, я тоже умер? Но я помню, что я помнил его лицо. Что сказал Сим? Здесь если умер, значит – умер. Как говорил один шутник в моей деревне – «здесь вам – не там». Где-то здесь я вчера оставил чайник с водой. Вот он, родной. А вода здесь действительно дрянная…, но другой нет. Три глотка…
Который час? Почему никто не отбивает склянки? Кто же отобьет, матрос Сомс, если все умерли. И солнце не видно за этой пеленой. Я давно научился определять время по солнцу.

Что-то Сим вчера учудил. Зачем-то оторвал пуговицу. С мясом… вот от нее осталась дыра мелкая в казенной форме. Надо же – «На память!» Интересный он парень, этот кореец. Веселый. И вопросы умеет ставить.
Пойду наверх. Может, погода переменилась.
Стою на палубе и пытаюсь найти горизонт за туманом молочного цвета. Почему-то вечером пелена обретает именно этот оттенок. Но как же тихо. Ни шороха воды под бортом, ни плеска этой маслянистой поверхности.
– Эге-ге-ге-гей! – закричал я во все горло. Может, кто услышит. Кто? Сбежавшие «афры»? Сим сказал, что они очень далеко. Нет, кажется, он это сказал о времени. О времени говорят – очень давно. Ах! В нашем положении или далеко, или давно, по сути дела, смысл не меняется. Пойду на камбуз кипятить воду.

Когда вернулся в кубрик, удивился, что Сима на месте не было. Обычно он не выходит без особой нужды. Вода в чайнике еще горячая. Ставлю на стол заварочный – эту фарфоровую вещицу я прихватил в капитанской каюте, – закладываю в него норму карамели, которую я научился делать на сковороде из сахара. Пускай распускается. Странный получается чай, но вкуснее, чем закусывать песком.
Задерживается Сим. Через пять минут, когда я не нашел Сима в гальюне, поднялся на палубу. И сразу заметил и спущенные вниз тали, и красивую трость, что я подарил Симу. «Что же ты, Сим», – у меня тогда не нашлось других слов.

14 июня 1936 года_00-00
Пятый раз завел хронометр.
Всю прошедшую неделю я хожу по пустым помещениям странного судна, застрявшего чёрт-те где, пытаясь понять поступок корейца. Построил несколько разных ситуаций, когда, по моему мнению, человек может пойти на это. Был уверен лишь в одном – мой знакомый кореец Сим принял это решение, взвесив все и обдумав каждый свой шаг. Но зачем он просто не поговорил со мной, но, взяв на память пуговицу, шагнул через борт шлюпки? Представил, как он крутит ручку лебедки, а затем на руках спускается вниз, на зыбкую слань шлюпки. Он явно что-то задумал, но – что заставило меня поверить ему, – он воспользовался моим советом пройти через черный ход. А мне… мне оставалось только ждать, чтобы не потерять свою родную систему координат.

17 июня 1936 года_21-30
Отправился в штурманскую. Хочу послушать эфир. У капитана Траугута все было просто: включил, выбрал диапазон, и гуляй себе по волнам без запретов и шквалов. И все равно чего-то не хватало. Здешний аппарат работал исправно. На всех диапазонах один равномерный белый шум балтийского прибоя. Только не слышно ни маяков, ни писка корявой морзянки, ни крика чайки – остановись, радист, прислушайся, дай свой позывной. Только в одном месте ухо уловило короткое замирание, словно пальцы слишком быстро повернули верньер, поторопились, но тут же вернулись назад. Какую-то станцию я все-таки поймал. Записал по привычке частоту в блокноте и стал ждать. Станция «сидела» прочно. Так бывает, когда хороший, яркий день, антенна, словно сеть рыбака, выловила в шуме морского эфира одинокого бродягу-радиста…
…Ты что, матрос Сомс!? Заснул на смене? Пора поднять руку, чтобы тебя заметили и услышали. Чёрт! Где ключ? Осмотрел стол, ящики. Телеграфный ключ лежал на шкафу. Видно, штурман не жаловал самодеятельность. Думаю, штурман мужик хороший был, простит мою вольность.
На стене перед глазами большими буквами записан позывной. На память. Передаю общий вызов по всем правилам. Жду. Неизвестная станция передает смешанный текст неизвестному корреспонденту, замолкает на короткое время. Принято хорошо. Конец связи. Я снова даю общий вызов. Мне неизвестна их частота приема. Они работают в своей сети. А мой вызов просто никто не слушает. Или не слышит. Или, как выразился Сим, это просто очередной выверт этого места.
Что-то неважно сегодня себя чувствую. Или утомился. Пойду отдохну. Проверил частоту и время сеанса и выключил аппаратуру.
Это была моя первая ночь без сновидений. Ну и пускай. Смотреть сны буду потом…

17 июня 1936 года_23-50
Без сновидений… Это время, обреченное на темноту. Как судьба запасной электролампы в обувной картонке на чердаке старой летней даче. Пыльная коробка лежит на полке, а на дощатом полу, застеленном старыми газетами, рассыпаны забытые зимние яблоки. Возле дымохода, в старом обрезанном валенке, живет мамаша мышь и ее дети. Около лестницы в перевернутой корзине с обломанной ручкой устроился на зимовку большой крестовик. От холода он малоподвижен. Но ему надо дождаться тепла. И тогда из гнезда, из-под плотной паутинной завесы появится молодежь. Мамаша мышь должна выкармливать мышат. Каждое утро она направляется к картонному ящику, в котором съехавшие на зиму хозяева оставили корки черного хлеба и позеленевшие от времени булки. В бумажном кульке – изюм и семечки. У всех постояльцев сухого чердака есть занятие. Ароматные яблоки, не пережив зимнюю стужу, до тепла не дотянут. Крестовик только кажется спящим, но несет свою службу охранника. Мышь, обеспеченная провиантом, прокормит свой выводок. Одна только лампочка лежит без дела в темноте коробки. Придет время, ею заменят перегоревшую подругу, или разобьют неловкие руки. Моя полка начинает покачиваться. Медленные движения успокаивают, но тут возникают звуки. Негромкие, они постепенно приближаются, короткими гудками оглашая весь чердак. Когда к ним добавился пронзительный голос сирены, я перевернулся на другой бок, прикрыв ухо подушкой. «Сирена… Пусть будет сирена. А я не спал целую вечность…» – пронеслось в голове, и я провалился в сон.
*******


Возвращение было тяжелым.
Почему-то первым пробуждается слух. Странные тихие звуки не раздражали, скорее успокаивали. Потом послышалось пение. Голос… Голос был знакомый, но звучал он как-то механически. Голос пел. И мелодия мне почему-то казалась очень знакомой, приятной. Хотелось слушать и слушать, но тут мои глаза ощутили толику света. Он становился сильнее, но не слепящим, а приятным, оставаясь белым, матовым. Но пение внезапно закончилось и остались одни лишь слова на чужом языке. Руку мою что-то укололо. Я стал погружаться в сон.
Следующий раз я очнулся легко и открыл глаза, почувствовав, что кто-то наклонился надо мной. Сначала меня немного ослепил снежно-белый потолок помещения, но потом на белом фоне проявилось темное лицо. Лицо было странное. Словно вырезанное из темного ореха. Человек рассматривал мое лицо. Он что-то произнес на непонятном языке, и чьи-то руки укрыли мое лицо белой салфеткой.
Прошло какое-то время, и я пришел в себя в другом помещении. За широким окном было темно, и в этой темноте я заметил неяркий свет фонарей, освещавших деревья и белый каменный забор. Светильник на тумбочке выхватывал из сумеречной тишины палаты простую обстановку. Внезапно я почувствовал чью-ту руку на плече.
– Ну что, мореход! Теперь я тебя буду лечить, – произнес знакомый голос, – и не надо притворяться.
Рука Олафа трясла меня за плечо, но тут в палату вошла какая-то девушка в белом халате и чепце, что-то строго сказала Олафу и посмотрела на меня. Сестра Зои показалась мне тогда ангелом. Олаф куда-то исчез, Зои пощупала пульс, угостила из белой поилки вкусной водой.
– Вам надо спать, Петер, – произнесла она, стараясь казаться строгой. – Все свидания будут потом.
Ну, спать, так спать…
*******

3 мая 1936 года_воскресенье_8-00
Впервые за долгое время удалось выспаться. Свежий воздух из приоткрытого окна, рассветный солнечный свет изменили палату по моему вкусу. Я поднялся с койки и, пошатываясь, подошел к зеркалу, закрепленному над умывальником. Не узнав себя в бесполой белой больничной одежде, я провел рукой по лицу. Да, брат, бороду следовало бы привести в порядок. Да и вес придется восстановить.
В дверь вежливо постучали и, не дожидаясь приглашения, в распахнутую дверь сестра Зои вкатила тележку с завтраком, накрытым салфеткой. Поздоровавшись, Зои, мельком осмотрев мое лицо, предложила бритву, мыло и свежее полотенце. Я не торопился с ответом и смотрел на лицо девушки. Она смутилась и, не в силах более сохранять серьезный вид, улыбнулась,