Иванов как нетленный образ яркого представителя эпохи

отдыха, во множестве построенные по всей стране в козырных местах, отнюдь не служили пуританскому времяпровождению масс. Но я не об этом. Так, досадую помаленьку. Моё дело было растить детей, а не разглагольствовать. Тем более, у реки - только отвернись.

Когда у тётки Татьяны корова бывала покрыта, я ходила за молоком в егерскую сторожку за три километра от нас, и там мне довелось услышать страшную историю, как жена егеря недоглядела за полуторагодовалым внуком, упавшим в лужу лицом и захлебнувшимся в течение нескольких минут. Да я и сама видела, как тонут дети. Они не кричат, не барахтаются и не всплывают, а идут камешком ко дну, поэтому я не выпускала своих малышек из рук. Я росла вместе с ними, в лицах читая им детские книжки, укачивая их русскими народными песнями, которых знала во множестве, придумывая новые сказки про лесных жителей, испытывая восторги и плача вместе с ними, ах, как я была счастлива! Но однажды я испытала настоящий ужас. Прибежал деревенский парнишка и, запыхавшись, передал привет от дяди Толи и предупредил о надвигающейся буре.

- По радио передали, - сказал он, - Анатолий Васильевич послал меня сказать, чтобы Вы задраили окна и не выходили после восьми вечера.
- Спасибо, я так и сделаю. Неужели такая страшная буря?
- Ветер двести с лишним километров в час.
Я отвела катер к эллингу и на трёхколёсной тележке по слипу закатила его внутрь, пока паренёк караулил девчонок, после закрыла ставни на двух наших окнах, умыла и уложила детей, и стала читать молитвы – все, какие знала. Ёлка у дома могла опрокинуться на нас сверху, а сам дом стоял на земле, ничем не закреплённый, и в моём воспалённом воображении он плыл по реке, покачиваясь на волнах, впрочем, он был довольно тяжёлым, мог и затонуть…

Я задремала только под утро. Катя затеребила меня:
- Мамочка, мамочка, я кушать хочу!
Открыв дверь на волю и оглядевшись, я увидела множество поваленных деревьев на той стороне дороги, - там их навыворачивало конкретно, ёлки лежали хаотично, как спички, высыпанные из коробки, но наш небольшой ареал обитания буря не тронула, я так и не услышала ни воя ветра, ни шума падающих деревьев, и это было настоящим чудом. Видимо, мы оказались в так называемой «мёртвой зоне», и люди, пришедшие из деревни, очень удивились, что полоса леса вдоль реки осталась нетронутой.
Так у деревенских закрепилось за мной мистическое величание «ведьма». Я кому-то в шутку обронила, якобы, только я постираю свои белые брюки, как обязательно пойдёт дождь, и однажды впрямь явился пятничный гонец с просьбой не стирать белые портки до понедельника, мол, уж очень хочется на выходных погулять без ливня. Не знаю, авторитет ли Анатолия Васильевича так подействовал, или то, что буря обошла меня стороной, но ко мне стали относиться весьма уважительно, и все деревенские водители останавливались, если заставали меня на дороге, ведущей к магазину.

Иванов ревниво относился к тому, что я подружилась с соседями по лесному общежитию, я же никому не накрывала достарханы, в отличие от него, даже напротив, меня угощали то пирогами, то яйцами, когда я таскала дочек выпить парного козьего молочка. Меня уважали уже за одно то, что я жила одна с двумя малышками и не жаловалась. Однажды Женечку вырвало, я испугалась, что она засунула в рот какую-нибудь былинку или, паче чаяния, таракашку, побежала к директору зоны и вызвала скорую, примчавшуюся буквально через десять минут. Докторица осмотрела обеих:
- Мы забираем их в больницу!
- Вы можете поставить диагноз?
- Нет, они обе здоровы, не знаю, что у вас тут случилось, но в таких условиях детям не место!
- Это мои дети, и позвольте мне решать, где им место.

И на этот раз моя паника оказалась излишней, однако я так тряслась над своими девчонками, что мгновенно реагировала на любой пупырышек на розовом тельце, чего уж говорить о подобном криминале. Директор нашего «колхоза», генерал авиации в отставке, пришёл поинтересоваться, всё ли у нас в порядке, и отбил меня у чрезмерно активной докторицы, заверив её, что лично проследит за нашим бытом и предотвратит любую опасность из космоса.

- Я видел, как ты ходишь на катере, а права-то у тебя есть?
- Нет, прав нет, да мы тут недалеко, до «Былины» и обратно.
- Ну, гляди, инспекция поймает, катер отберёт…
- Они тихоходы, за «Сарганом» им не угнаться. Не выдавайте меня, пожалуйста, Ваше степенство, я ведь катаюсь втихаря.

Генерал хмыкнул, лукаво посмотрел на меня и удалился обозревать свои владения, а мы стали жить дальше, как ни в чём не бывало.

В сущности, дураки всегда и всюду живут за счёт умных, причём, во все века. Это такие специальные люди, которым всё хорошо, чем можно воспользоваться, даже если это не их. Они бывают весьма щедры, правда, за чужой счёт. А умники, занятые добыванием и созиданием лишь отмахиваются от дураков, мол, сделайте милость, не мешайте, и в один прекрасный миг с удивлением обнаруживают, что оказались полностью ограблены, обездвижены и сданы в утиль. Чтобы рожать детей от мужчины, одной его красоты мало, нужны ещё ум, доброта, понимание и широта натуры, подлинность которых очень сложно определить за театральной ширмой из общих фраз и желания понравиться.

Иванов был уверен в своей доброте и широте натуры, он обижался, как ребёнок, если его уличали в невыполнении данного слова.
- Моё слово, хочу даю, хочу – назад беру! – ответил он мне как-то, и я в очередной раз не нашла, что сказать. Ругаться и выяснять отношения для меня нож острый, я всего этого наелась ещё в детстве, завидую женщинам, которые не стесняются отбирать у мужей зарплату и выдавать им по рублю на обед. Лично для меня это унизительно. Как надо, я не знаю, знаю только, как не надо.

Ну, допустим, я начала бы требовать, чтобы Иванов отдавал мне зарплату. При моём образе жизни, когда я занята, в основном, с детьми, что бы я стала делать с этими деньгами? Тяги к накопительству у меня не было, потратить их было не на что, а представить униженную фигуру Иванова, стоящего на коленях, было выше моих сил. Нет, о рыцаре на белом коне я никогда не мечтала, как вообще не хотела выходить замуж, но дети были моим единственным смыслом жизни на данном отрезке времени, и унижать их отца, каким бы он ни был, для меня не представлялось возможным.

Однако Иванов, не выполнивший своих обещаний расти, цвести и пахнуть не сивухой, а хотя бы теми полевыми ромашками, которые он завёз мне в санаторий для беременных, никаких неудобств не испытывал, напротив, постоянно пытался опустить меня на свою ступень. Я лишь спросила его однажды: «У тебя вообще совесть есть?», и он ответил со смехом: «Есть, тебе её показать?»

 Жизнь делалась невыносимой. С одной стороны, свекровь с её рабоче-торговым кайфом, с другой – заводская «элита» с амбициями и желанием доставить себе как можно больше удовольствий. Правда, один раз мы с Ивановым сходили в Большой театр, когда я была беременна Женей. Я знала, что на опере будет весь заводской бомонд и попросила у матери её брусничное платье из «Берёзки», так как уже ни во что не влезала, но мне было отказано. Срочно сшив себе какой-то креативный балахон, я всё же создала видимость эталона красоты, но с удивлением обнаружила, что муж не влезает в синий вельветовый пиджак, в котором расписывался, увеличившись аж на два размера.

- Вот видишь, мне даже надеть нечего! – он сам искренне удивился, что раздался вширь.
- Пива надо меньше пить! Иди в том, что есть, тебя разглядывать не станут.
Я знала, что весь партер займёт наше заводоупраление, и среди этих светил авиационной промышленности будут те, кто оказывал мне знаки внимания не только как молодому специалисту. Хотелось быть на высоте, насколько это возможно. Нет, не из отчаяния, а из чувства собственного достоинства. Когда-то на заводе состоялся концерт самодеятельности, на котором я была ведущей и участницей спектакля, я помнила восторженное отношение к себе заместителя начальника производства Климовицкого, он названивал мне по чёрной вертушке, вызывая нездоровое любопытство сотрудников и моего непосредственного начальника, ведь телефон этот стоял на его столе и соединялся с генеральным, вот потому я не хотела выглядеть мокрой курицей с животом…

После Большого театра крёстная Женьки, Светочка Монахова, сказала мне, что я произвела неизгладимое впечатление, кости мне, конечно же, помыли, однако остались довольны тем, как я держалась. Про Иванова не было сказано ни слова.
Момент крещения младшей дочки я опустила, но в этом событии не было ничего, что было бы интересно посторонним. Просто мне стало глубоко наплевать на то, как это скажется на карьере парторга цеха, мы пошли в храм Всех Святых на Соколе и крестили ребёнка. Женьке исполнился месяц отроду, было ещё тепло, несмотря на глубокую осень. Светочка как раз только что вышла из клиники неврозов, куда попала по вине светила советской поэзии, херра Евтушенко.

А дело было так: светило согласилось дать концерт для работников ОКБ и заводоуправления, после чтения стихов оно наклюкалось до положения риз, - кто ж из творческой элиты когда-либо отказывался от халявы, тем более, что стол для гиганта мысли был накрыт с особым тщанием, - и не смогло сесть за руль своей машины. Светочка вместе с приятельницей из профкома, такой же старой девой сорока с хвостиком, - обе они были из славной династии авиастроителей коммунистического разлива с пуританским воспитанием, -  предложили Евгению ибн Евтушенко заночевать в Светочкиной коммуналке на Песчанке, которая находилась на расстоянии «рукой подать» от проходной.

Приведя поэта, придерживая его с двух сторон, в квартиру, где вторая комната принадлежала геологу, находившемуся в отлучке, Светочка, имевшая ключ от этой комнаты «на всякий пожарный», рассчитывала положить там бесчувственное тело гения, однако с этим ничего не вышло. Евтушенко оправился и потребовал продолжения банкета, и, пока смущённые старые девы готовили на кухне бутерброды и нашаривали бутылку кахетинского вина, гений разделся догола и, крутя на пальце заграничные труселя, предстал перед дамами, вошедшими с подносом, в своём натуральном виде.
- Ну, что, старые ****и, покажете мне стриптиз? Вы же для этого затащили меня в свой клоповник?
После минутного оцепенения дамы кое-как пришли в себя и вытолкали голого гения за дверь, отправив следом его шабалы, после чего обе-таки долго страдали нервами, а Светочка попала в Соловьёвку вместе с постигшим её разочарованием.

- Вот ты смеёшься, - говорила она мне, - а ты знаешь, как я любила его стихи! Ты не представляешь, что значила для меня его поэзия…
У меня никогда не было кумиров, а разочарование я и так испытывала практически каждый день. Да и не любила я ни Евтушенко, ни Бэллу, хотя она тоже по касательной мелькнула в моей судьбе. Для меня вся эта экзальтированная публика была всего лишь декорацией современности, её, побитыми молью, кружевами, настоящая жизнь казалась совсем другой, без закатывания глаз и заламывания рук. Она пахла детскими пелёнками, молоком, тополиными почками, мокрой собачьей шерстью и яблоками.

Вот, что хотите со мной делайте, но я никогда не признавала термина «профессиональный поэт».