– Сергей Николаич, почини!
Он взял игрушку, осмотрел сломанное место, кивнул.
– Завтра будет готов.
Мальчишка радостно прыснул и убежал обратно к своим играм.
Вечером, затопив печь, Сергей сел за стол. Перед ним лежала сломанная лошадка, кусок мягкой ольхи, нож и шило. Он принялся работать. Движения были точными, выверенными – руки помнили ремесло. Он вырезал новую ногу, подгонял, скреплял деревянным штырьком. Работа поглотила его полностью. Не было прошлого, не было будущего. Было только дерево, поддающееся лезвию, и ясная, простая цель – сделать целым то, что сломано.
За окном стемнело. В деревне зажглись редкие огоньки. Где-то плакал ребёнок, лаяла собака, скрипели ворота. Обычные звуки обычной жизни.
Сергей закончил, обдул стружку, провёл пальцем по гладкому месту соединения. Лошадка снова стояла на четырёх ногах. Он поставил её на стол перед собой. Пламя лучины трещало в железном светце, отбрасывая на стене огромные, пляшущие тени.
Он сидел в тишине. Той самой тишине, что когда-то была для него невыносимой пустотой. Теперь она была наполнена смыслом простых вещей: теплом от печи, запахом дерева, усталостью в костях после честного труда. Он не знал, прав ли был Костин, веривший в будущее, которое вырастет из его жертвы. Он не знал, прав ли был Суровый, говоривший об искуплении через страдание.
Он знал только, что завтра утром мальчишка придёт за игрушкой. Что нужно будет проверить капканы на реке. Что у старухи Матрёны болит поясница, и она попросит какой-нибудь растирки.
Он подул на лучину. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь тусклым красным светом из печной дверцы. Лёжа на своей жёсткой койке, он слушал ночь. Не было больше бесконечного внутреннего диалога, мучительных вопросов, поисков великих истин.
Было только дыхание. Ровное, спокойное. И чувство, что он, наконец, здесь. Не в теории, не в мечте, не в борьбе. Здесь. В этой сторожке, в этой деревне, в этой жизни. Со всей её тяжестью, бедностью и тихой, неукрашенной правдой.
Он закрыл глаза. И впервые за много лет уснул без снов.
